— Жил бы отец, — сказал он, — Агафоном его звали, не поверил бы, что губатый Степка рядом с командующим Даурией едет и гуторит с ним, как с дружком.
— Вот она, Степан Агафонович, и советская власть, — произнес Рябов. — Что ты, что я — все мы равные, все одной думкой живем: сделать человеческую жизнь на земле радостной.
Издалека, где синел лес, донеслось рычание.
— Неужто медведь? — спросил Рябов. — Как думаешь, Степан?
— Может, и медведь, — ответил весело Безуглов.
— Чему радуешься?
— Вспомнил, как отец повстречался с медведем один на один и одолел его.
— Одолел? — недоверчиво переспросил Рябов.
— Ей-богу, одолел. Хочешь, расскажу?
— У командующего спроси.
— Охотно послушаю, — отозвался Лазо.
— Дело, значит, было так, — начал Безуглов. — Ходил отец в одну осень промышлять белку и попал на медведя — тот еще не залег на зиму в берлогу. Мишук, увидев зверовщика, взревел и встал на дыбы. У нас на медведя стрельцы ходят не артелями, а всегда один человек с собакой одолевают зверя, но притом ружье заряжается большим зарядом. Только медведь встанет на дыбы, зверовщик ставит ружье на сошки и стреляет медведю в лоб или сердце. У отца ружье было заряжено беличьим зарядом. Делать было нечего, приложился — и бац в медведя… Промахнулся. А михайло бросился на отца и давай его ловить: то пойдет направо и вдруг бросится налево. Отец, зная хитрость зверя, увертывался. Около часу ходили они вокруг дерева без успеха. Тогда медведь пошел на хитрость: не спуская глаз с отца, он попятился, схватил претолстую корягу, положил ее подле сосны, а на нее другую, чтобы отец не мог свободно ходить вокруг дерева. А отец, перескакивая через коряги, успевал отталкивать их от дерева. День свечерел, солнце закатилось. «Ну, думает отец, ночью он меня поймает». Отошел медведь от дерева, лег на землю, положил голову на корягу и уставил свои глазищи на отца. А отец успел перезарядить ружье. Вот уж стало темно. Но вдруг показалась луна. Отец ожил, поставил поскорей ружье на сошки и выстрелил. Медведь кинулся, ударился об дерево и растянулся. Так остался жить отец и добыл хорошего медведя…
Всадники проехали мимо четырех столбов, покрытых кровлей.
— Степан, а это что? — спросил Лазо.
— Тут похоронена скотина, убитая небесным громом. Такой обычай у бурят.
За Дарасуном потеплело. Кони пошли медленнее — с рассвета им пришлось проделать большой путь.
— Еще недели три, и затокуют глухари и тетерева, — заметил Безуглов.
— Рано, казак, — сказал Рябов.
— Зима-то, видишь, малоснежная. Туда-сюда повернешься — весна и нагрянет, а в марте уже увидишь в лесу даурскую галку и дрохву.
— Много здесь птицы? — спросил Лазо.
— Видимо-невидимо, товарищ командующий. У нас и полевого жаворонка встретишь, и коршуна, и гоголя, и снегиря, и горихвостку.
Вечерело. Позади остались вершины, скрывшиеся в тумане.
— Далеко еще, Степан?
— Верное слово, близко. Эту падь проедем, за ней поскотина, а дальше моя станица. Только мы с тобой, Сергей Георгич, спешимся и пойдем вдвоем, а Рябов нас подождет.
Навстречу показался высокий старик. Поравнявшись с ним, Лазо придержал коня и спросил:
— Куда идешь, отец?
— В Дарасун по воду, ноги дюже болят.
У старика было задумчивое лицо с глубоко запавшими, мутно-серыми глазами и резко выступавшими под дряблой кожей жилами.
— Что казаки про новую жизнь говорят?
— Чаяли, что замирение наступит, а теперь вон опять казаков скликают.
— Кто?
— Атаман Семенов.
— Много народу к нему идет?
— Не считал, сынок. Не пойдешь сам — силой потащат.
— Ну иди с богом, отец!
Старик поклонился и поплелся.
Миновав падь, Степан остановил коня. Спешившись вместе с Лазо, они подали Рябову поводья.
Взошла луна и осветила сопки у Дарасуна. Вокруг — ни огонька, ни живой души.
Крадучись, пробирались Лазо и Степан сонной станицей к дому Безуглова. Вот они остановились перед темными оконцами. Сильно забилось сердце в груди у Степана, точно так же, как в ту темную ночь, когда бросил гранаты в дом, где сидел Лазо заключенным. Три года прошло с того дня, как Степан уехал на войну. Не довелось драться с немцами. А теперь против своих же пошел… Какие же они свои? Свои — это Лазо, Рябов, Назарчук, Аким из Иркутска, красногвардейцы, свои — это большевики. А станичные кулаки, станичный атаман — чужаки.
Тихо постучал Степан в оконце раз, другой. Никто не отозвался. Чуть сильней забарабанил и видит — прильнуло к стеклу чье-то лицо.
— Машутка, это я! — Зубы застучали не то от радости, не то от страха.