Он перешел дорогу, нырнул в тень, зашагал вдоль стены. У его подъезда сливались с темнотой две фигуры.
– Позвольте, – сказал он, властно коснувшись ближайшей, и человек обернулся.
– Надо же, а вот и он, – сказал человек. – Привет, Гордон, а мы с Джулиусом вас искали.
– Да?
Гордон высился над ними и взирал сверху вниз, отрешенный и надменный. Фэрчайлд снял шляпу, отирая лицо. Затем яростно замахал носовым платком над головой.
– Жара – это бы ладно, – нервно объяснил он. – Вообще-то, мне даже нравится. Я как старый скаковой жеребец, знаете. И рад бы побежать, но когда прохладно, мускулы деревенеют, кости болят, молодежь обскачет его запросто. А вот где-нибудь на Четвертое июля, когда солнце палит, и мускулы отпускает, и старые кости больше не ноют, он им ни в чем не уступит.
– Да? – повторил Гордон, глядя поверх их голов в тень.
Семит вынул изо рта сигару.
– Завтра на воде будет лучше, – сказал он.
Гордон в вышине угрюмо насупился. Потом спохватился.
– Пошли наверх, – резко скомандовал он, локтем отодвигая семита и протягивая к двери свой ключ от подъезда.
– Нет-нет, – поспешно отказался Фэрчайлд. – Мы заходить не будем. Джулиус правильно говорит – мы зашли спросить: может, вы передумаете и поедете с нами завтра на яхте миссис Морье? Мы видели Талль…
– Я передумал, – перебил его Гордон. – Я поеду.
– Это хорошо, – сердечно одобрил Фэрчайлд. – Вы, скорее всего, не сильно пожалеете. Может, ему понравится, Джулиус, – прибавил он. – Вдобавок мудро будет поехать и перетерпеть, тогда она от вас отвяжется. В конце концов, нельзя, знаете ли, игнорировать тех, кто владеет продуктами питания и автомобилями. Правда, Джулиус?
Тот согласился:
– Раз уж он путается с другими людьми (что неизбежно), пусть это всенепременнейше будут те, кто владеет продуктами питания, спиртным и автомобилями. Чем менее разумные, тем лучше. – Он чиркнул спичкой и поджег сигару. – Но с ней он долго не протянет. Еще меньше, чем ты, – заметил он Фэрчайлду.
– Да, пожалуй. Но все равно пусть пока что с крючка ее не отпускает. Если не можешь быть пассажиром и не умеешь править сам, небесполезно держать коня поблизости на пастбище: может, рано или поздно удастся на что-нибудь его обменять.
– На «форд», к примеру, или на радиоприемник, – подсказал семит. – Но у тебя сравнение перевернулось с ног на голову.
– С ног на голову? – переспросил Фэрчайлд.
– Ты говоришь с точки зрения наездника, – объяснил семит.
– А, – отметил Фэрчайлд. И презрительно фыркнул. – «Форд» – это хорошо, – веско произнес он.
– Лично я считаю, что весьма неплох «радиоприемник», – благодушно отозвался тот.
– Ой, уймись. – Фэрчайлд вновь водрузил шляпу на голову. – Значит, поедете с нами, – сказал он Гордону.
– Да. Поеду. Так вы не подыметесь?
– Нет-нет, не сегодня. Я, знаете, у вас уже бывал.
Гордон не ответил, угрюмясь в тенистой вышине.
– Что ж, я ей позвоню, она завтра пришлет за вами машину, – прибавил Фэрчайлд. – Пойдем, Джулиус, пора. Рад, что вы передумали, – запоздало договорил он. – Доброй ночи. Пошли, Джулиус.
Они пересекли дорогу и ступили на площадь. И едва шагнули за ворота, их атаковало беззвучное, злое веселье, таившееся в засаде за каждой травинкой и листочком.
– Боже правый! – вскричал Фэрчайлд, размахивая платком как безумный. – Пошли к докам. Может, они сухопутные.
Он поспешил дальше, и семит вразвалку зашагал подле него, стискивая угасшую сигару.
– Занятный он малый, – отметил семит.
Они подождали, когда проедет трамвай, и перешли дорогу. Пристань, пакгауз – правильный прямоугольник, над которым под смутным углом спроецированы две тонкие мачты. Оба нырнули в просвет между двумя темными корпусами и подождали еще, пока маневровый паровоз тащил по путям прерывистую, монотонную череду вагонов.
– Ему бы почаще вылезать из своей раковины, – высказался Фэрчайлд. – Нельзя же вечно быть художником. Так и спятить недолго.
– Это тебе нельзя, – уточнил его собеседник. – Но ты и не художник. Где-то у тебя внутри сидит огорошенный стенографист с талантом к людям, но снаружи ты можешь быть кем угодно. Ты художник, только когда рассказываешь о людях, а Гордон художник, не только когда вгрызается в деревяшку или камень. И такому человеку очень трудно наладить нормальные отношения с людьми. У прочих художников времени нет – их занимает собственное эго; работягам не до него или только его и не хватало; посему приходится выбирать между мизантропией или бесконечной болтовней его сводных сестер по эстетике, обоих полов. Особенно если судьба не забросила его в Нью-Йорк.