– Да? – переспросил Фэрчайлд. – А я как будто припоминаю…
– Только не яблочные пироги, старина. Другие у нас водятся, а этих нет. Потому что, понимаете, много лет назад у молодежи в Итоне был такой обычай – с утра до ночи покупать яблочные пироги. А потом настал день, когда один малый, министерский сын, от избытка яблочных пирогов скончался, после чего папаша его продавил в парламенте закон о том, чтобы во всех британских доминионах несовершеннолетним не продавали яблочные пироги. Так что целое поколение выросло без них, предыдущее потом вымерло, а нынешнее о них и слыхом не слыхивало. – Он повернулся к семиту. – Обычай, вы правильно сказали.
Призрачный поэт, дождавшись своего шанса, пробормотал:
– Министр сугубо внутренних дел, – но никто не обратил внимания.
Миссис Морье посмотрела на майора Эйерса, и Фэрчайлд, и все прочие посмотрели в румяное, кроткое лицо майора Эйерса, и повисло молчание, в протяжении которого хозяйка безнадежно металась взглядом меж гостей. Вернулся стюард, и она с невыразимым облегчением подозвала его, властно звякнув колокольчиком. Остальные обернулись, и она обвела всех взглядом.
– Так, люди, к четырем мы доберемся туда, где можно замечательно искупаться. А пока давайте в бридж, что скажете? Вы, разумеется, вольны уйти, если вам жизнь не мила без сиесты, но кто захочет прятаться внизу в такой чудный денек? – бодро прибавила она. – Ну-ка посмотрим… мистер Фэрчайлд, миссис Уайзмен, Патриция и Джулиус – вы за первый стол. Майор Эйерс, мисс Джеймисон, мистер… Талльяферро… – Тут ее взгляд добрался до Дженни. – Вы играете в бридж, мисс… деточка?
Фэрчайлд в некотором смятении поднялся:
– Пожалуй, Джулиус, майору Эйерсу не помешало бы прилечь, согласись? Ему ведь наш жаркий климат в новинку. И Гордону тоже. Эй, Гордон, вы как – не хотите прилечь?
– Правду говорите, – живо согласился майор Эйерс, тоже поднимаясь. – Если то есть дамы нас извинят. Так, знаете ли, и перегреться можно, – прибавил он, мельком оглядев навес над головой.
– Но как же, – беспомощно сказала миссис Морье.
Джентльмены, сбившись в кучку, двинулись к трапу.
– Идете, Гордон? – окликнул Фэрчайлд.
Миссис Морье обернулась к Гордону:
– Неужели, мистер Гордон, и вы нас бросите?
Гордон посмотрел на племянницу. Та невозмутимо ответила на его жесткий, надменный взгляд, и он отвел глаза.
– Да. Не играю в карты, – бросил он.
– Но как же, – повторила миссис Морье.
Остались мистер Талльяферро и Пит. Племянник уже удалился к своей новой ножовке. Миссис Морье посмотрела на Пита. И отвернулась. Даже спрашивать незачем, играет ли он в бридж.
– Вы вообще не будете играть? – безнадежно окликнула она спины удаляющихся джентльменов.
– Да мы потом придем, – заверил ее Фэрчайлд, сгоняя своих подопечных вниз.
Джентльмены с грохотом сошли под палубу. Миссис Морье в изумленном отчаянии оглядела свое поредевшее общество. Племянница мгновенье посмотрела на опустевший трап, затем обвела глазами остатки гостей вокруг избыточных столов.
– А вы говорили, что не хватает женщин, – заметила она.
– Но хотя бы один стол мы соберем, – внезапно просияла миссис Морье. – Остаются Ева, Дороти, мистер Талльяферро и м… Кстати, остается Марк! – вскричала она. Марка они опять забыли. – Марк, ну разумеется. Эту партию я пропущу.
– Ни в коем случае, – возразил мистер Талльяферро. – Пропущу партию я. Вы играйте. Я настаиваю.
Миссис Морье отказалась. Мистер Талльяферро продолжал настаивать, и она воззрилась на него в холодных раздумьях. В конце концов мистер Талльяферро отвел глаза, а миссис Морье покосилась на трап. Она была тверда.
– Бедняга Талльяферро, – сказал семит; Фэрчайлд первым прошагал по коридору и остановился перед своей каютой, а вся компания наступила ему на пятки. – Видал его лицо? Теперь он навеки у нее под каблуком.
– Мне его не жаль, – откликнулся Фэрчайлд. – Ему это, по-моему, скорее по душе: с мужчинами он всегда немного не в своей тарелке. А в женском обществе у него как будто возрождается уверенность в себе, возникает чувство превосходства, которое из него почти начисто вышибли все контакты с мужчинами. Надо думать, человеку, который по восемь часов в день проводит среди отороченного кружевами крепдешина, мир видится довольно грубым, – прибавил он, колупаясь в замке. – И сколько можно ходить ко мне за советом, как кого-нибудь соблазнить? Он довольно разумный человек, чувствительнее многих, и все равно пребывает в плену иллюзии, будто искусство – пристойная маскировка половой охоты, и не более того.