Фактически меня поставили уборщиком. Да здесь всё немного сложнее, но я не берусь объяснить, как выглядят места нашего обитания в действительности. Могу обрисовать контур моих теперешних занятий.
Представьте себе комнату, которую требуется подмести. Вы берёте веник и производите уборку. Всё так, но пыль накапливается снова. Можно опять взяться производить требуемую операцию вручную, но если постараться, то вполне реально научить метлу мести самостоятельно. Прошу прощения за тавтологию (или это аллитерация?), но именно так я и принялся действовать.
Я начал создавать системы, которые могли справляться без перманентного контроля со стороны. Когда-то они уже были здесь, но устаревшие примитивные и большей частью основательно заглохшие. Дядя запустил свою академию до жуткого состояния. Тянул время, полагаясь, как видно, на прежний труд.
Ничего, у меня впереди тысяча циклов неволи, как раз хватит, чтобы довести хозяйство до ума. Пусть там, во внешнем мире развиваются и приходят в упадок цивилизации, здесь идёт свой черёд, и он весь мой.
Я трудился, не покладая рук. Первый же приведённый в подлинный порядок закуток привёл в такой восторг, что я невольно оглянулся, чтобы поделиться свершением с Ари. Увы, его больше не было рядом, товарища, которого я не ценил. Я от души пожелал ему успеха в любом деле, за которое он возьмётся.
Теперь я был предоставлен самому себе. Разговаривать со мной никому не разрешалось, но это не значило, что совершенно оставили в покое. Я же говорил, что бессмертные мало чем отличаются от людей и как же быстро это наблюдение подтвердилось!
Любителей пнуть слабого всегда находится больше, чем им хотелось бы. Я на своей шкуре убедился, как плохо быть изгоем. Травили меня тщательно. Особенно ведь приятно поиздеваться над тем, кто сброшен с самой вершины социальной кучи на самое дно.
Злые насмешки я пропускал мимо ушей, грязь, которую подбрасывали нарочно молча убирал, сбитые программы восстанавливал, тогда недоброжелатели перешли к физическому воздействию, очевидно не считая его общением. Меня начали избивать. Нападали всегда скопом. Если у компании хватало совести оставаться в возможностях физического (или биологического?) тела, я вламывал им так, что они расползались, пачкая пол соплями, но большинство не стеснялось пускать в ход внутреннюю мощь и вот тогда туго приходилось уже мне. Я со счёта сбился сколько раз меня изувеченного бросали где-нибудь в тёмном углу, предварительно загадив его до умопомрачения.
Боль, тошнота, головокружение стали моими близкими приятелями, но я всё равно не сдавался. Слабенький от поставленных на меня блоков, я восстанавливался медленно, тем не менее, собирал в кучу скелет и другую загадочную так и не познанную мной анатомию, поднимался на ноги и делал своё дело.
Я не позволял себя приходить в отчаяние. Грела мысль о том, что у Ари всё сложится хорошо, потому что у меня всё идёт плохо, а кроме того я упрям по натуре. Меня трудно увлечь, но если я берусь за какое-то предприятие, то довожу его до конца.
Нет скверной или непрестижной работы, есть удовлетворение от того, как успешно справляешься с любой. Я знал, что упорство и прилежание всегда приносит плоды, стискивал зубы и дальше шёл к своей цели.
Перемены происходили вначале незаметно, но рано или поздно их должны были оценить, и это случилось. Как-то, когда очередная зловредная компания подкараулила меня на задворках, и я приготовился к новым истязаниям на месте действия появилось несколько кадетов постарше и вломили моим обидчикам, как и я бы сумел, не сдерживай меня ограничения внутренней силы.
— Посмеете тронуть его — будете иметь дело с нами! — напутствовал расползавшихся на карачках героев один из парней, а девушка улыбнулась мне и пусть едва заметно, но кивнула.
Невероятное ощущение испытываешь, когда твои усилия приносят такие достойные плоды. Меня, как и положено избегали, обходили стороной, но иногда я слышал разговоры тёмных, обучавшихся в академии. Никто не называл меня по имени, зато отмечали возросший порядок, поредевший, а местами совсем убравшийся прочь хаос, новую атмосферу, которая возникает там, где методично пытаются что-то исправить.
Отправляясь отдыхать в тот крошечный закуток, куда определил меня дядя, я чувствовал себя счастливым. Я не брезговал грязью и восхищался чистотой, и полагал своё занятие вполне достойным.
Навещать меня разрешалось только родителям, и мама появлялась в месте моего позорного заключения регулярно, хотя и довольно редко. Я знал, что она меня не подведёт, а она верила, что справлюсь я. Мы разговаривали не очень много.
В первый раз, когда она пришла, я спросил про Ари, и мама, потрудившаяся проследить за его судьбой, снабдила меня благоприятными сведениями. Светлого пожурили и отпустили с миром, а вскоре он отправился в неплохую миссию в сопровождении вполне достойного тёмного. Я радовался успехам предвечернего и его новым регалиям даже больше, чем если бы это происходило со мной. Ари заслужил правильный путь.
— Этот мальчик хорошо на тебя повлиял, — сказал мама.
Я поразмыслил.
— Трудно сказать. Я и так был прекрасно воспитан, вот разве что мне не хватало умения принимать жизнь такой, какая она есть, но этому я здесь научусь сполна.
Мама поглядела на меня, но так и не завела речи о том, чтобы добиться смягчения наказания, а то и его отмены. За понимание я был ей особенно благодарен. Меня ждала работа, которую я успел полюбить, а ограничения не так уж беспокоили с тех пор, как избивать стали реже.
Отец первый раз заявился не скоро. Я был уверен, что он внимательно наблюдает за происходящим издали, знал, что моя судьба ему не безразлична, но между нами не установилось подлинной близости, всегда существовала дистанция. Мои братья и сёстры все походили на него и внешне и натурой, я же оставался маменькиным сынком, её любимцем, обижать которого никому не дозволялось. Теперь мне вставили по полной, в том числе и стараниями папочки, так что у него были основания опасаться сыновнего неприятия.
На самом деле я ни к кому не питал злых чувств, спасибо Ари, он научил меня этому основополагающему правилу.
Когда отец всё же навестил, мы и заговорить смогли не сразу. Он с невольной брезгливостью разглядывал моё жалкое убежище, безобразную форму, которую меня заставили надеть, позорный ошейник, поставивший жирное пятно на репутацию семьи.
Если ему важнее амбиции, я пойму. Я всё же стал немного иным. Наши с Аргусом приключения счистили шелуху и обнажили ядро, подлинностью и твёрдостью которого я гордился.
Я ждал, не знаю чего: приговора, назидания, проклятья. Отец отводил взгляд, потом всё же заговорил первым. Мне, кстати, и по статусу было не положено открывать рот, не будучи спрошену, так что всё шло по правилам.
— Не вини в случившемся меня.
Вот трудно иногда удерживаться в границах благости. Я прежний мог ответить так, что родитель пулей бы летел прочь, закаявшись в дальнейшем видеть своего чудовищного сына. Теперь я сумел сдержаться.
— Прости, а я должен кого-то в чём-то винить? Если ты явился для того, чтобы говорить странные вещи, то право не стоило трудиться.
Отец нахмурился, хотя даже подзатыльник не отвесил, а ведь мамы, которая никому не позволяла меня тронуть, рядом не было. Что ж, как видно у родителя есть понятия о чести, потому что бить меня такого каким сделали сейчас, это всё равно что пинать младенца.
— Я понимаю, что ты испытываешь горечь, хотя из чистого упрямства не позволил мне предотвратить наказание.
Он хотел сообщить что-то ещё, одну из тех вещей, которые казались ему правильными, а мне идиотскими, но терпение требовалось для других целей, поэтому я не стал ничего выслушивать, а просто позвал отца с собой.
— Идём, я покажу тебе, что успел сделать.
Нет, он безусловно, знал о том, какой я занимаюсь работой, вполне возможно и об истязаниях, которым меня подвергали время от времени юные и безмозглые сопляки, вообразившие себя богами, но наблюдал со стороны. В некотором отношении он был так же упрям как я. Теперь он увидел всё вблизи, так, что мог, что называется, пальцами пощупать, а это производило впечатление, поверьте.