— Понятно. Но комбинат — это градообразующее предприятие. Чувствует ли руководство комбината ответственность за нынешнее состояние города? За его социальный климат?
— Адресуйте этот вопрос тем, кто уреза́л наш бюджет и пытался нас закрыть с конца восьмидесятых, — возмутился Червяк. — В прежние годы мы активно вкладывались в развитие социальной сферы города. Собственно, без нас ее вообще бы не было. Как и города как такового.
— Но все-таки — за эти фактически уже пятнадцать, как я понимаю, лет, что ваша основная продукция не востребована, предпринимало ли руководство комбината попытки перевести производство на мирные рельсы? Наладить выпуск того, что действительно нужно людям, и спасти город, фактически вымирающий без работы?
— Вы про конверсию? — высокомерно усмехнулся Червяк. — Когда заводы по производству самолетов и танков, которых боялся весь мир, выпускают кастрюли и сковородки? Это, по-вашему, то, что «действительно нужно людям»?
— Ну знаете, лично мне сковородка действительно куда нужнее, чем танк. Но мне почему-то приходится покупать ее, в лучшем случае, в Европе, а в худшем — в Китае. А еще мне нужнее, например, качественный автомобиль. Вот почему у нас танки делать умеют, а автомобили — нет? Хотя последнее, казалось бы, куда проще.
— Вы мыслите узкообывательскими категориями, — процедил Червяк чуть ли не с ненавистью. — Наше производство уникально. И не может быть переориентировано на выпуск корыт и унитазов, даже если бы предателям национальных интересов этого и хотелось.
— В каком смысле уникально? Хотите сказать, что ваша продукция не имеет зарубежных аналогов?
— В современном мире — практически не имеет, — гордо подтвердил Червяк.
— Но раньше такие работы велись и за рубежом, я правильно понимаю?
— Велись. Но были свернуты.
— Так, может, это произошло из-за их неэффективности? — вкрадчиво осведомился Селиванов.
— В том числе, — невозмутимо подтвердил Червяк. — Неэффективности конкретных методик, хочу это подчеркнуть, а не технологии в целом. Но главным образом из-за… внешнего давления.
— Вы не боитесь, что такое же давление будет оказано на Россию? Или, возможно, уже было оказано в девяностые годы?
— Мы никому не позволим вмешиваться в наши внутренние дела, — процедил Червяк.
— Но существуют же международные договоры и обязательства России. Об ограничении наступательных вооружений и все такое.
— На нас никакие договоры не распространяются.
— Вы имеете в виду страну или комбинат? — усмехнулся Николай.
— Комбинат, — ответил Червяк после крохотной паузы.
— Скажите, а почему в вашем кабинете нет окна? — вдруг спросил Селиванов.
— Окна есть только в стенах, обращенных наружу.
— То есть никто не должен видеть внутренние круги, я правильно понимаю? Даже начальник Первого отдела?
— Все кабинеты вдоль внутренней стены построены по общей схеме. Нет необходимости прорубать окно персонально для меня. Тем более что я не увидел бы там ничего для себя нового.
— Но вы сами бывали во внутреннем круге?
— Это не входит в мои обязанности.
— Значит, не бывали?
— Повторяю, это не входит в мои обязанности. И вообще, внутренняя структура и организация зон допуска комбината вас и ваших читателей не касается.
— Ну хорошо, хорошо. Просто я уже наслушался баек, что работники внутреннего круга остаются там пожизненно и даже посмертно. Вы можете это как-то прокомментировать?
— Вы хотите, чтобы я комментировал байки? Может, вам еще прокомментировать сказку про Красную Шапочку?
— Если так, могу я поговорить с кем-то из работающих там?
— Нет.
— Но вы же понимаете — я могу встретиться с ними и вне рабочей обстановки без вашего разрешения.
— Тогда зачем вы спрашиваете меня?
— Тогда зайдем с другой стороны. Могу я все-таки переговорить с директором или его замом?
— В этом нет необходимости. Я излагаю согласованную позицию руководства.
— Ладно. А как насчет памятника архитектуры шестнадцатого века — храма, находящегося на территории комбината, к которому нет доступа ни для верующих, ни для историков и искусствоведов?
— Он охраняется государством.
— И какой в этом смысл, если его никто не видит?
— Есть много сокровищ в хранилищах, которые вы никогда не увидите. В тех же музеях в запасниках. И что?
— А церковь не требует его вернуть?
— С Русской православной церковью у нас полное взаимопонимание.