Миновав вазоны, где не было ничего, кроме земли и окурков, Николай прошел через арку, заметив, что некогда ворота в ней все же были — теперь он них остались лишь ржавые петли — и вступил на главную аллею. Смутное неприятное воспоминание говорило ему, что он уже был здесь, но Николай понял, что вспоминает не реальность, а полузабытый дурной сон. И там, конечно, все было не так. Там он петлял по какой-то кишке, извивавшейся между плотно сомкнутыми деревьями. Здесь деревья росли намного свободнее (хотя действительно выглядели старыми и уродливыми, попадались даже совсем мертвые, с висящими лохмотьями отслаивающейся коры, которые никто не удосужился спилить), а аллея, хоть и засыпанная гниющей листвой, была прямой и довольно-таки широкой. И прямо на самой аллее, и в особенности по бокам от нее среди жухлой травы и черной листвы было много мусора — главным образом бутылки, стеклянные и пластиковые, и пакеты от каких-нибудь чипсов. Примерно через каждые три десятка метров попадались скамейки, но почти все они были разломаны, а стоявшие рядом урны — опрокинуты; немногие уцелевшие сиденья были в грязи — очевидно, пользовавшиеся скамейками садились исключительно на спинки, ставя ноги на сиденье. Николаю вспомнился плакат в финском туалете на границе с Россией, наглядно объяснявший дорогим русским гостям, что на унитаз надо садиться, а не забираться с ногами. Родина Чехова и Достоевского, блин… Хотя какой там Достоевский, если в Петербурге канализацию достроили лишь в конце 1960-х. Гагарина запустили раньше, чем в «культурной столице России» перестали пользоваться выгребными ямами.
Хотя весь этот мусор кто-то, очевидно, оставлял, сейчас парк выглядел совершенно безлюдным, что Николая полностью устраивало. Он миновал пару ответвлений (указателей не было, но он помнил, что должен идти прямо), затем ржавый остов киоска (судя по сохранившимся остаткам белой краски, там, вероятно, некогда торговали мороженым), брезгливо покосился на дохлую собаку (валявшуюся возле самой аллеи, как видно, уже очень давно — в разрывах желто-серой шкуры с клочьями сырой свалявшейся шерсти белели ребра) и, наконец, вышел на большую круглую площадку, заднюю часть которой некогда занимала эстрада. Ее полукруглая крыша, хотя и закопченная, сохранилась, но от сцены остались лишь немногочисленные обугленные доски по бокам. Длинные скамейки перед эстрадой, однако, не пострадали, хотя и были густо изрезаны. С площади расходилось несколько дорожек, и в центре даже уцелел указатель, возвещавший: «Эстрада „Солнечная“ — Аттракционы — Пруд Лебединый — Спортгородок — Аллея Славы». Николай, в согласии со стрелкой и указаниями Славеста, повернул налево.
Аллея Славы оказалась совсем короткой; при этом она была шире других аллей и покрыта не растрескавшимся асфальтом, а крупной плиткой. По правую руку тянулись четыре стелы чуть выше человеческого роста с выбитыми на них фамилиями; для небольшого города фамилий было очень много, но из-за мелкого шрифта и стершейся позолоты они были практически нечитабельными. Посередине, в разрыве между стелами, громоздился уродливый памятник — бетонный куб пьедестала, из которого, словно голова профессора Доуэля, торчала огромная, грубо высеченная голова солдата в каске с пятиконечной звездой. Выражение бетонного лица было тупым и злобным. Клиновидный нос кто-то облил белой краской. На пьедестале еще можно было различить следы крупных букв
НИКТО НЕ ЗА
НИЧТО НЕ БЫ
Сами буквы, видимо, давно уже сдали в цветмет.
Проходя мимо памятника, Николай заметил, что идет по-детски, не наступая на щели между плитами. Разумеется, он делал это не преднамеренно — просто размер плитки так удачно оказался кратным его шагам. Хотя что в этом, собственно, удачного? В детстве эту манеру — ходить, избегая наступать на щели между плитками и трещины в асфальте — он считал своим личным глюком, происхождение которого не мог объяснить, хотя вообще был очень рациональным мальчиком. Позже он удивился (но и отчасти обрадовался — не один я такой ненормальный), узнав, что так поступают и другие дети. Причем не в силу какого-нибудь детского суеверия, передаваемого от одного другому, а совершенно независимо друг от друга. Причины этого он не знал до сих пор. Да и знает ли ее вообще кто-нибудь?
Интересно, Женя Косоротов тоже старается не наступать на щели и трещины? Или, может быть, топчет их специально?
Впереди, замыкая аллею, торчали три флагштока, увенчанные жестяными красными (теперь скорее ржавыми) звездами — естественно, без каких-либо знамен — а за ними виднелась довольно-таки монументальная многогранная беседка — достаточно широкая в диаметре, чтобы вместить целый школьный класс, с толстыми столбами, подпирающими тяжелый шатер крыши, и косой деревянной решеткой между ними, практически не позволявшей разглядеть, что там внутри. Некогда все это было выкрашено в белый цвет, но теперь, конечно, и тут во многих местах краска облупилась, обнажая серое растрескавшееся дерево.