Николай обошел флагштоки, направляясь ко входу в беседку, находившемуся слева — и испуганно вздрогнул и замер на месте, услышав внезапный злобный лай.
— Тихо, Джульбарс! Тихо! — не слишком громко, но строго скомандовал стариковский голос изнутри.
Селиванов шагнул ко входу в беседку. После даже не слишком яркого уличного света (солнце в очередной раз пряталось за тучами) внутри за всеми этими столбами и решетками царил полумрак, и фигура сидевшего на скамейке человека казалась силуэтом с почти неразличимыми чертами. Глаза собаки, сидевшей у его ног, напротив, отчетливо сверкнули. Пес оказался необычайно крупной немецкой (или восточноевропейской — Николай никогда не знал, две это породы или одна) овчаркой, и, глядя на него даже при недостатке света, Селиванов не сомневался, что гопники предпочитают обходить владельца такого зверя стороной.
— Здравствуйте, — сказал Николай, стараясь не смотреть в янтарные глаза пса. — Я Селиванов.
— Садитесь, — разрешил Славест тоном следователя, обращающегося к арестованному.
Николай вошел внутрь (пол беседки скрипнул) и опустился на скамейку рядом с Карловым — по другую, конечно, сторону от Джульбарса, но пес все равно предостерегающе зарычал и успокоился лишь тогда, когда хозяин положил руку ему на холку.
— Джульбарс, значит, — кивнул Николай, не зная, с чего начать. — Почему вы его так назвали?
— А как я должен был его назвать?
— Ну… как-нибудь пооригинальней. Кошка Мурка, корова Зорька…
— Оригинальность не входит в число задач служебной собаки, — холодно отрезал Славест. — Оригинальность, вообще, службе только помеха.
— Хорошо-хорошо, — поспешно отступился Николай. — Это ваша собака и ваше дело. Давайте лучше поговорим о моих делах.
— Прежде всего, — сказал Славест, — я хочу взглянуть на ваши документы.
Николай, мысленно вздохнув, протянул ему свое журналистское удостоверение. Старик повернулся правым боком к решетке, поднося раскрытую книжицу к свету, и, хотя она отчасти загородила его лицо, Николай различил впалую, тщательно выбритую щеку с резкими вертикальными морщинами вдоль носа и рта и крупную, как напившийся клещ, коричневую родинку на скуле. Карлов изучал документ, наверное, целую минуту, затем протянул обратно.
— Почему вас интересует Комбинат? — спросил он.
— Подобные вопросы — к моему главному редактору, — ответил Селиванов, убирая удостоверение. — Я просто выполняю редакционное задание, — старик молчал, и Николай добавил: — Возможно, главный решил, что мы слишком сконцентрированы на столичном бомонде, политическом и не только, и уделяем недостаточно внимания положению дел в провинции. Во всяком случае, уж никак не по заданию ЦРУ или там Госдепа США, если вы это имеете в виду. Хотя, кстати, Госдеп — это всего-навсего Министерство иностранных дел, а не какая-либо спецслужба, и я не понимаю, почему нынешние американофобы так его боятся.
— Я знаю, что вы антисоветчик, — произнес Славест — Как и вся ваша газета, несмотря на ее название и происхождение.
— Я тоже не в восторге от нашего названия, — согласился Николай. — Но что делать, это раскрученный бренд.
— Вот-вот. Паразитируете на том, что было, как вы выражаетесь, раскручено при советской власти, для того, чтобы ее ругать. А сами что при этом создали? Ничего!
— Это, положим, неправда, — произнес Николай подчеркнуто ровным тоном. — Как раз в области журналистики и вообще масс-медиа создано очень немало. Смотрел я тут ваш канал «Ностальгия», это ж тоска смертная…
— Да уж, голых девок не показывали, — ехидно заметил Славест.
— Скажите еще, что в СССР секса не было, — не сдержался Николай. — Я от всякой пошлости и похабщины, положим, тоже не в восторге. В том числе и когда подобное публикует моя газета, на что я, увы, не могу повлиять. Но, между прочим, СССР был мировым лидером по числу абортов. В 1965 их было сделано пять миллионов шестьсот тысяч — абсолютный мировой рекорд, при том, что Советский Союз был страной отнюдь не с самым большим населением. В разные эпохи в СССР прерывалось от двух третей до трех четвертей всех беременностей. По уровню разводов СССР тоже был в числе мировых лидеров, несмотря на все разбирательства личной жизни в парткомах и месткомах, а уровень изнасилований в восьмидесятые годы был в два с лишним раза выше, чем сейчас. Это все данные из открытых источников, я могу подтвердить их ссылками. И это, — с умыслом добавил Николай, — лишь в явном виде. Случаи, когда, скажем, начальники принуждали к связи подчиненных, вообще учету не поддаются…