Намек достиг цели — Славест, изготовившийся, кажется, возражать, молча закрыл рот. Впрочем, целью Николая было не поставить его в неловкое положение, а добиться от него содействия, поэтому он продолжил примирительно:
— Так что замалчивание проблемы — это не способ ее решения. Я не хочу сказать, что нашу газету не за что критиковать, но, по крайней мере, сейчас нас покупают и выписывают добровольно, а не в порядке комсомольско-партийной обязаловки. И, соответственно, действительно читают, а не отправляют прямиком из почтового ящика в мусорный. Я не буду притворятся, что разделяю ваши политические взгляды, но свою задачу я вижу в том, чтобы писать правду, а не заниматься пропагандой в какую-либо сторону.
— Притворяться не надо, — ответил Славест. — На притворщиков я за свою жизнь, слава богу, насмотрелся. Лучше уж честный враг.
— Ну опять вы рассуждаете в терминах врагов…
— Потому что жизнь есть борьба, — отрезал Карлов. — На всех уровнях. Видовая и межвидовая, классовая и внутриклассовая. Жизнь одного — это всегда смерть другого. Это диалектика. Объективный закон бытия, начиная с одноклеточных. Ты или хищник, или падальщик. Или жертва. Марксизм эту борьбу не отменяет. Он лишь выводит ее на новый уровень. Жертвы неизбежны в любом случае. Но они могут умирать впустую, от водки и наркотиков, от болезней и старости — а могут гибнуть ради высокой цели…
«Да ведь он параноик, — подумал Николай. — Просто чокнутый. После того, что этот самый марксизм сделал с его собственными родителями…»
— На самом деле это хорошо, что вы представляете вражескую газету, — продолжил старик. — По крайней мере, никто не скажет, что это коммунистическая пропаганда. Свидетельство либеральной прессы о результатах либеральных реформ особенно ценно. У нас тут тоже были диссиденты, которые радовались перестройке и сворачиванию работ на комбинате. Ну и что? Кому в результате стало хорошо? Весь город загибается, и не только город… А эти самые крикуны, получив свой вожделенный капитализм, или перестреляли друг друга в девяностые, или пошли из своих уютных инженерских кабинетов и библиотек торговать турецким дерьмом на блошином рынке и мыть полы в офисах вчерашних бандитов.
— Ну знаете ли, — не сдержался Николай, — если вспоминать участь русской интеллигенции, в свое время ратовавшей за социализм…
— Те жертвы, по крайней мере, уже были принесены. А теперь все придется начинать заново.
— К вооруженному восстанию, стало быть, призываете? К насильственному свержению конституционного строя?
— Нет, — убежденно возразил Славест, — на сей раз восстание не понадобится. Если кто и будет восставать, то вы. Но вы проиграете. Собственно, уже проиграли, хотя еще не все это поняли.
— Ладно-ладно, — усмехнулся Николай. — Про загнивающий капитализм в Америке и Европе еще расскажите.
— И они проиграют, — ничуть не смутился Карлов. — Выиграет не тот, у кого больше колбасы («далась же им эта колбаса!» — подумал Николай), а тот, кто готов принести больше жертв. Причем именно жертв среди своих. А это всегда были русские. Собственно, поэтому марксизм, придуманный германским евреем, утвердился у нас.
— Интересный критерий, — кивнул Селиванов. — То есть абсолютную победу одержит тот, кто полностью самоистребится.
— Нет. Но тот, кто готов на это. Потому что его противник отступит раньше.
— Ну ладно, — Николай понимал, что спорить с фанатиком бессмысленно, а в данной ситуации еще и контрпродуктивно. — Так как насчет моей встречи с руководством комбината?
— Завтра в десять утра на главной проходной. Не опаздывайте. На ваше имя будет пропуск. При себе иметь паспорт. Проносить с собой какую-либо фото-, видео-, звукозаписывающую аппаратуру запрещается. То же относится к мобильным телефонам, плеерам и тэ пэ. Хотя они все равно не будут там работать.
— Тогда зачем же запрет? — усмехнулся Николай.
— Потому что так положено по инструкции, — отрезал Славест.
— Хорошо. Спасибо. Но… получается, вы уже обо всем договорились? Тогда зачем наша сегодняшняя встреча?
— Любые договоренности можно отменить, — холодно проинформировал Карлов.