Угу, подумал Николай. Как там предупреждал еще Бисмарк «любые соглашения с Россией не стоят бумаги, на которой они написаны»…
— Ясно, — покорно сказал он. — Так меня примет директор?
— Нет.
— Значит, зам?
— Нет.
— А кто тогда?
— Начальник Первого отдела.
— Хм… ну это, конечно, тоже интересно, но… а с директором побеседовать никак нельзя? Хотя бы пять минут.
— Все, что вам нужно и можно знать, вам сообщит начальник Первого отдела.
— Н-ну хорошо. Спасибо еще раз, — Николай поднялся. Джульбарс проводил его движение пристальным взглядом. Да, кстати, а где тут памятник Павлику Морозову? Я думал, он на Аллее Славы.
— С другой стороны, — показал рукой старик. — Эта беседка делит Аллею надвое, на старую и новую часть. Новую, где военный мемориал, оборудовали уже после войны. А в беседке раньше играл духовой оркестр.
— По-моему, здесь слишком темно для музыкантов, — заметил Николай. — Нот не видно.
— Им не требовался свет, — возразил Карлов. — Они были слепые. У нас тут был лучший в Союзе оркестр слепых трубачей.
Вновь выглянуло солнце, осветив длинное и худое до изможденности лицо старика и одновременно перечеркивая его крест-накрест тенями решетки. Глазницы глубоко посаженных глаз остались непроницаемыми черными ямами, и у Селиванова мелькнула мысль, уж не слеп ли он сам. Что, если Джульбарс не только охранник, но и поводырь? Но нет, будь это так, Светлана или ее бабка наверняка бы упомянули об этом.
— Ну ладно. До свиданья, — вежливо сказал Николай, надеясь никогда больше не свидеться с этим типом, и вышел на улицу. Ему даже показалось, что воздух стал чище — хотя беседка, разумеется, продувалась насквозь — и он вздохнул полной грудью. А затем свернул не налево, в сторону главной аллеи, а направо, желая, сам не зная почему, все же взглянуть на памятник. Сам персонаж вызывал у него глубокое отвращение с детства, и в эстетических достоинствах монумента Николай, уже видевший творения красноленинских скульпторов, тоже, мягко говоря, сомневался. Но… должно быть, дело было в засевшем в подсознании образе из ночного кошмара: Николаю хотелось удостовериться, что на самом деле памятник выглядит не так, как ему привиделось.
Однако то, что он увидел в дальнем конце аллеи, заставило его сердце ускориться и наполнило живот колким холодом. Памятник выглядел точь-в-точь как в кошмаре… более того, глядя на него, Николай вспомнил кошмар во всех подробностях.
Но, уже шагая к монументу, он понял, что стал жертвой игры воображения. Да, общая композиция — непропорционально маленькая фигура на высоком, как колонна, цилиндрическом пьедестале, белая на белом — выглядела похоже, но с конечностями и головой у гипсового ребенка в коротких штанишках и с белым пионерским галстуком на шее все было в порядке. Эстетическая ценность, как и ожидал Николай, была нулевой — более всего фигура напоминала покрытый побелкой манекен. Никакой фонтан из памятника, разумеется, не бил, но белизну монумента нарушали большие бурые пятна с длинными потеками в верхней части пьедестала — большинство уже более или менее смытые постоянными дождями, но одно выглядело свежим. Очевидно, швыряние краской в монумент было одним из любимых развлечений нынешних посетителей парка. Селиванов подумал, что, возможно, постамент сделали таким высоким как раз для того, чтобы уберечь не очень популярного советского героя от вандализма — хотя сам Николай не считал, что осквернение коммунистических памятников следует называть этим осуждающим словом. Впрочем, учитывая специфику местной публики, скорее краскометателями двигали все же хулиганские, а не идейные соображения. И им таки удалось забрызгать не только пьедестал, но и ботиночки Павлика. («Были ли они у исторического прототипа?» — подумал Николай. Скорее, как и прочие дети и даже многие взрослые в советском колхозном раю, он вынужден был ходить босиком…)
В принципе Николай уже удовлетворил свое любопытство, но решил переждать у памятника несколько минут, дабы дать время Славесту уйти и не встречаться с ним снова на аллее. Селиванов уже подошел к монументу почти вплотную и вдруг поморщился, когда легкое дуновение ветра со стороны памятника донесло до него смрад разложения. Он опустил глаза к подножию постамента — и вздрогнул, а затем скривился от отвращения.
На бетонной плите, куда прежде, вероятно, официально возлагались цветы, валялась дохлая кошка. Это было бы еще не самым худшим, но она валялась в засохшей луже собственной крови, и ее живот был вспорот по всей длине, а внутренности вывалились наружу. Вновь подняв глаза к пятнам на пьедестале, шокированный Селиванов понял, что это вовсе не краска. И что данная кошка, очевидно, «ответственна» лишь за самое свежее пятно. Были и предыдущие…