Дальше дороги не было. Аллея Славы заканчивалась тупиком. Не могла не заканчиваться, ибо по ту сторону пьедестала тянулся овраг. Кажется, не слишком глубокий и, вероятно, в конечном счете впадавший в пруд имени съеденных лебедей. Но Николаю — возможно, под влиянием только что увиденного — представилось, что аллея упирается не в природный овраг (который, кстати, разрастаясь, рано или поздно поглотит памятник), а в расстрельный ров.
Селиванов даже продрался сквозь невысокие кусты и посмотрел вниз. Из оврага шел тяжелый дух помойки и тухлой воды. По дну медленно тек мутный ручей, омывая всевозможный мусор, самой впечатляющей деталью которого был донельзя ржавый, опрокинутый вверх колесами мотоцикл с коляской. Николаю представилось, как кто-то гнал на нем пьяный по Аллее Славы и не заметил, где эта аллея кончается… Ему показалось, что среди лопухов внизу он различает кости и черепа — не человеческие, гораздо более мелкие. Возможно, дохлых кошек — или кому еще тут вспарывают животы? — сбрасывали туда. А может, это были просто белесые веточки и камни — с такого расстояния и в траве трудно было сказать определенно, тем более что солнце снова скрылось.
Николай развернулся и быстро зашагал в обратном направлении. После того, что он увидел возле памятника, даже унылые пустынные аллеи заброшенного парка казались почти что возвращением в цивилизацию. Проходя мимо беседки, он бросил на нее косой взгляд, но так и не понял, сидит ли кто-нибудь внутри. Во всяком случае, лая больше не было, но и на аллее впереди фигура старика с собакой не маячила.
Так никого и не встретив, Николай дошел до площади, повернул на главную аллею — и едва не налетел на долговязую фигуру в черной куртке и кепке.
Он замер на месте, но тут же понял, что парню — а это был именно молодой парень, лет двадцати с чем-то — нет до него никакого дела. Парень был занят собственной проблемой: он блевал. Блевал, стоя прямо посреди аллеи, слегка покачиваясь, но почему-то почти не сгибаясь, так что рвота лилась прямо на его ботинки. Селиванов брезгливо обошел его со спины и поспешно зашагал дальше. Он вспомнил, что собирался позвонить Светлане, но нет, он еще не вышел из парка. Он еще не в безопасности.
Ощущение угрозы не покидало его, пока он шел по центральной аллее, хотя вокруг по-прежнему не было ни души, и он отчетливо видел выход впереди. Когда до выхода оставалось метров пятнадцать, он остановился и оглянулся. Никто его не преследовал — даже проблевавшийся пьяница куда-то исчез. Конечно же, это был совсем не тот тип, который следил за ним, просто какой-то набравшийся с утра алкаш… Николай из принципа простоял с полминуты на месте, словно призывая неведомого врага — ну, вот он я, иди сюда, если осмелишься! — но никто так и не появился. Парк был вообще на удивление безжизненным — Селиванов понял, что за все время пребывания здесь не видел и не слышал ни белок, ни птиц. Он снова повернулся в сторону арки и быстрым шагом вышел из парка.
Серая «Волга» поджидала его на прежнем месте, все так же в одиночестве. Но говорить по телефону в присутствии Сашки он не хотел, так что остановился, зайдя за правый вазон, и вытащил мобильник.
— Ну и как вам Славест? — спросила Светлана после обмена приветствиями.
— Ужас, — искренне ответил Николай. — Советский зомби. При большевиках такие расстреливали детей, объясняя это революционной целесообразностью. А когда очередь доходила до них самих, кричали у стенки «Да здравствует Сталин!» Он ведь отрекся от собственных репрессированных родителей?
— Ну, скорее его отрекли. Он ведь воспитывался в детдоме. А там, сами понимаете, какая была пропаганда.
— Да, но он и взрослым остался таким же. Когда ваша бабушка мне о нем рассказывала, я подумал, что он просто трус. Что он всю жизнь боится нового тридцать седьмого. Но на самом деле все гораздо хуже. Он не боится, а скорее мечтает о нем. Не малолетний придурок в интернете, никогда не нюхавший совка, а человек, который прожил всю жизнь — и ничего не понял… Не захотел понимать.
— Ну, — сказала Светлана, — вы же понимаете, что если признать порочной саму идею, то получается, что все это было зря. Что и его родители, и все остальные жертвы, и его собственная жизнь, в конце концов — все это впустую. Не всякий сможет жить с таким осознанием. Проще считать, что все было правильно, а рухнуло из-за внешних и внутренних врагов, с которыми мы еще когда-нибудь поквитаемся.