— Все будет хорошо, — Лекса притянул к себе Марию и чмокнул в лоб.
— Правда? — всхлипнула Машка.
— Ага, не вру. Ты еще станешь премьер-министром первого еврейского государства.
— Дурак… — Мария улыбнулась. — Ладно, Лешенька. Пути назад нет. Верю в тебя.
— Вот и хорошо.
В коридоре Алексея остановил Есенин. Он выскочил из-за угла и крепко схватил Лешку за рукав.
— Стой, я с тобой!
— Подслушивал? А по сопатке?
— Да, подслушивал, — спокойно ответил поэт. — Я с тобой и даже не пытайся возмущаться. Всегда мечтал пройти по матушке России, с котомкой и в лаптях, каликой перехожей. Одного не отпущу, хоть тресни.
— Серега… — вздохнул Лешка. — Оно тебе надо?
— Надо! — твердо ответил товарищ Хуергай. — Ты меня другим человеком сделал. Хрен теперь от меня отделаешься. Как пойдем? А давай пехом!
— Полетим, братка, — улыбнулся Лекса. — Полетим.
— Не с этим ли дуболомом, что тебя в город через ворота завез? — испугался Есенин. — Сдурел, Ляксеич?
— Хорошая идея. Собирайся. Котомку и лапти прихватить на забудь.
Вечером к Алексею доставили Поповича.
— Может, того-этого, хватит, товарищ комбриг? — понуро буркнул военлет. — Почитай месяц уже на гауптвахте сижу. Мне без неба никак, зачахну. Ей-ей, не виноватый я. Само так получилось…
Лекса вздохнул, мысленно перекрестился и поинтересовался у Поповича.
— Отсюда до Москвы долетишь? Хотя бы поближе куда-нить к ней?
— До Москвы? — ахнул военлет, потом решительно рубанул рукой по воздуху и выдохнул. — А долечу, ежели с посадками! Стойте… — он испугался. — А на губу потом вернете? Если так, не полечу…
Глава 17
Глава 17
— Сарынь на кичку, а-ааааа… — ревел Попович. — Не сомлевайтесь, посажу, как есть посажуууу…
Сквозь свист ветра и треск расчалок, завывания военлета воспринимались вовсе сюрреалистично.
— Господи помилуй, господи помилуй… — речитативом причитал Есенин. — Морду выворочу, если угробишь, сукин кот…
— Посажуууу…
А Лекса молчал, намертво вцепившись руками в борта аэроплана. Эмоций у него уже не осталось, к тому же, он был уверен в том, что все закончится благополучно. Все события последнего времени прямо намекали, что чертова судьба уготовила Лешке, что-то куда похлеще, чем банальное авиакатастрофа.
— Посажу… — Попович вдруг заткнулся, самолетик мягко подпрыгнул и почти беззвучно покатился по лугу.
— Морду выверну… — товарищ Хуергай тоже запнулся, а потом развернулся в Лешке и радостно заорал. — Посадил-таки сучий потрох, посадил, мать его ети!
Лешка не ответил, потому что смотрел на огроменного лося, высунувшего свою башку из подлеска. Глаза зверюги стремительно багровели, а здоровенные лопаты рогов прямо намекали, что очень скоро станется с ветхим аэропланом…
Лексу неожиданно вырвал из воспоминаний хрипловатый женский бас.
— На убогонький, посолонцуй, сальцо-то оно пользительное…
Алексей открыл глаза и увидел прямо перед собой мощную ручищу. В похожих на сардельки пальцах с грязной каемкой под ногтями был зажат кусок черного хлеба с ломтиком желтого перестаревшего сала.
— Бели, бели,… — смешно выпятив толстые губы, сюсюкала рябая бабища воистину гренадерский статей. — Покусай, малой…
Лекса ловко цапнул подношение и сипло рыкнул на бабу:
— Гав!
— Ох, еби меня кобыла, злобный какой… — баба шарахнулась назад, впечаталась жирной спиной в перегородку и шлепнулась обширной задницей на колени к Есенину.
Купе взорвал дружный гогот.
— Знает куда примоститься, лярва…
— Не теряйся, кудрявый, вставляй, гага-га…
— А малец-то матерый, хучь на цепь сажай…
— Ты пошеволи, пошеволи, гузном-то, Агафья…
— Дурак-дураком, я знает куда приземлить…
— Да пошли вы, сучье племя! — сама ржала баба. — Держи меня, кудрявый, крепче держи! Щас нашшупаю. Наливай, ети вас…
Лекса быстро отвернулся к перегородке и принялся часто кусать краюху с салом. Растревоженные раны свирепо саднили, а силы таяли с каждым днем. Алешка старался больше есть, чтобы хоть как-то подпитывать энергию, но помогало неважно. На ногах он стоял только от дикого желания порвать сраный Коминтерн и всю его верхушку.
Запихав в рот последние крошки, Леха снова погрузился в недавние воспоминания.
Собственно, полет с клятым «убийцей самолетов» закончился тем, чем должен был закончиться — вынужденной посадкой.
Но Алексей выбрал его не за красивые глазки и не из чувства собственного мазохизма.