Во-первых — отлет Лекса обставил самой максимальной секретностью, а Попович и так по плану должен был гнать аэроплан в Союз с почтой, из-за того, что обычные каналы связи после переворота стали крайне ненадежными.
Во-вторых, после того злополучного «залета» в Учан, Алексей серьезно попытался разобраться в такой «неудачливости» военлета, но, к своему изумлению выяснил, что он почти не причем. Дело было в крайней ненадежности и несовершенстве летающей техники нынешнего времени. А Попович при этом, оказался настоящим асом вынужденной посадки.
И в-третьих — Лекса прекрасно понимал, что до Москвы он не долетит, просто ресурса двигателя не хватит, а речь шла только о том, чтобы пересечь границу и сесть в более-менее пустынном месте, поближе к железной дороге, чтобы избежать бдительного ока советских пограничников. Что Попович блестяще и исполнил. А то, что он сел далеко от официального запланированного места посадки, так ничего страшного, бывает. Навигации почти никакой, летчик летит в стиле «на два лаптя левее или правее солнышка». Опять же, погода и ненадежная техника.
Так что, все получилось. Лекса немного побаивался, что военлет сдаст его с потрохами, оттого убедил его, что тот участвует в сугубо секретной операции государственной важности. В чем простоватый «убийца самолетов» проникся до глубины души и пообещал хранить тайну даже под пытками.
Но не суть.
Дальше удалось благополучно сменить личность и обличье. Увидев кто, даже хороший знакомый Есенина и комбрига Турчина, скорее всего, не смог бы сейчас их опознать. Особой нужды в таком кардинальном перевоплощении не было, вряд ли Коминтерн искал Лексу по всей России, но Алексей решил перестраховаться, так как цена ошибки была очень велика.
В общем, после посадки лосяра передумал крушить авиационную технику, дальше удалось вполне благополучно добраться до обжитых мест и сесть на первый поезд. И вот, спустя две недели, остался всего один последний перегон до Москвы.
Но, если бы не товарищ Хуергай, поход сильно бы затянулся. За всю дорогу Лекса ни разу не пожалел, что взял с собой поэта. Сам плоть от плоти русского народа, Есенин чувствовал себя в России как рыба в воде. Он находил общий язык со всеми, с кем приходилось встретиться по пути. Со всеми, с крестьянами, рабочими, проститутками, воришками и даже милицией. Вдобавок, заботился об совсем ослабшем комбриге Турчине, как родная мама. Только благодаря ему, удалось добраться с Дальнего Востока в Москву за такое короткое время.
Лекса пообещал себе и дальше не выпускать из пригляда надежду русской поэзии, осторожно поворочался, устроился поудобней и снова прислушался.
Последний участок дороги пришлось проделать на переделанной под перевозку пассажиров простой теплушке, прицепленной к пассажирскому поезду. Вагон разделили дощатыми перегородками на несколько секций и оборудовали дощатыми лежаками в несколько ярусов, а все удобства заключались в двух бочках — одной под воду, а вторая представляла собой парашу.
Лекса забился под потолок на нары, а внизу приятельствовал по-дорожному и гулеванил совершенно разный народ. Огромная, слегка смахивающая на медведя, веселая баба-мешочница, заросший бородищей до глаз солдат-инвалид, старый и ветхий, как святой с икон, попик в заплатанной рясе, такой же ветхий старикан еврей в кипе и пейсах, какой-то круглолицый восточный человек в халате и тюбетейке и совсем молоденький студентик в проволочных очках и тужурке. Ну и товарищ Хуергай, конечно, без него не обходилась ни одна случайная компания по дороге. Все помаленьку разговлялись из выменянной на одном из перестанков бутыли с мутноватым содержимым, даже попик с иудеем и восточным человеком, закусывали чем бог послал, смолили напропалую табачище и судачили.
— Ох, етить, небось из старых портянок гнали… — солдат махнул стаканчик и утер культей брызнувшие из глаз слезы. — Ядреная, мать ее…
— Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют!!! — грозно проскрипел попик, ткнул пальцем в клубы сизого дыма под потолком, недоверчиво покосился на еврея, тоже опрокинул в себя стопку, сразу посинел и натужно прохрипел. — Отрава, как есть отрава, чтоб ее…
— Угу, угу, где вино, там нет разума… — согласно покивал иудей и без видимых последствий употребил свою порцию. Только глаза выпятил и тряханул пейсами.
— Э-ээ, меня Максуд зовут, — восточный человек активно кивая и улыбаясь, тоже выпил и сразу же зашелся в приступе надсадного кашля.
— Инородец, что с него возьмешь, — заржал инвалид. — Слабые, как переселенцы, гага-га…