Симон. А вы, знай, помалкивайте! На себя бы посмотрели, синьора сплетница!
Марина. Если бы не мое уважение к этому дому…
Симон. Что бы вы сказали?
Марина. Уж я бы вас отпела как следует. (В сторону.) Медведь проклятый! (Уходит.)
СЦЕНА 5
Лунардо и Симон.
Симон. Вот женись — и получишь полное удовольствие!
Лунардо. Помните мою первую жену? Какое было доброе создание! А зато эта — сущая ведьма!
Симон. Нет, я-то, я-то, сумасшедший! Терпеть вообще женщин не мог, и вот дернула меня нелегкая связаться с этим чортом.
Лунардо. Нет, в наше время жениться нельзя!
Симон. Если хочешь держать жену в страхе — попадешь в самодуры, а распустишь — назовут дураком.
Лунардо. Не будь у меня этой девчонки — слово честного человека! — ни за что не путался бы, скажем по справедливости, с бабами.
Симон. А говорят, вы ее замуж выдаете? Это верно?
Лунардо (сердито). Кто вам сказал?
Симон. Моя жена.
Лунардо (сердито). Откуда же она это узнала?
Симон. А ей, кажется, племянник сказал.
Лунардо. Филипетто?
Симон. Он самый.
Лунардо. Мошенник, болтун, дуралей! Его отец оказал ему доверие, а он сейчас же все и разболтал. Значит, он совсем не таков, как я думал. Я готов пожалеть, что связался с ним; скажем по справедливости, немногого нехватает, чтобы я разорвал контракт!
Симон. Вы недовольны, что он сказал своей тетке?
Лунардо. Да, синьор мой! Кто не умеет молчать, тот человек ненадежный. А ненадежный человек хорошим мужем не будет.
Симон. Вы правы, старина; но ведь теперь и не найти таких молодых людей, как, бывало, в наше время. Помните, мы у отца по струнке ходили.
Лунардо. У меня были две замужние сестры, так я вряд ли за всю свою жизнь их больше десяти раз видел.
Симон. А я с синьорой маменькой почти никогда и не разговаривал.
Лунардо. А я по сей день не знаю, что такое опера или комедия.
Симон. А меня раз насильно в оперу затащили; так я весь вечер проспал.
Лунардо. А мне, когда я мальчишкой был, отец, бывало, скажет: что хочешь — панораму посмотреть или два сольди получить? Я всегда выбирал два сольди.
Симон. А я-то — собирал и подачки, и все гроши, что у него мог выпросить, и в конце концов накопил сто дукатов, отдал их под проценты, по четыре процента. И получил четыре дуката доходу. Так, поверите ли, прямо сказать вам не могу, какую мне радость доставили эти четыре дуката. Не потому, что это четыре дуката, а потому, что мне приятно сознавать, что я их еще мальчонкой сам заработал.
Лунардо. Да, найдите-ка нынче такого ребенка! Теперешняя молодежь, скажем по справедливости, денежки-то лопатой разбрасывает.
Симон. Да, прощайте денежки! Транжирят их на сто ладов!
Лунардо. А все потому, что свобода им дана.
Симон. Вот именно! Едва научится штанишки застегивать, уже по гостям шляется.
Лунардо. А знаете, кто их всему учит? Матери!
Симон. И не говорите! Я слыхал такие вещи, что у меня волосы дыбом вставали.
Лунардо. Да, синьор мой! Вы бы послушали их: «Ах, бедный мой мальчик! Пусть себе веселится, бедняжка! Что, вы хотите, чтобы он с тоски умер?» И как только гости придут, сейчас же начинается: «Пойди сюда, сыночек. Посмотрите, как он мил, синьора Лукреция, — правда, так и хочется расцеловать. А если бы вы знали, какой он у меня умница!.. Спой песенку, душенька… Продекламируй из „Труфальдино“ отрывок. Не потому, что мой сын, — но, говорю вам, он очень способный. Как танцует, как в карты играет, как стихи пишет! Знаете, он уж влюблен. Говорит, что хочет жениться. Правда, он немножко дерзок… но ведь он еще ребенок. С годами это пройдет… Ах, мой милый, жизнь моя, подойди, поцелуй синьору Лукрецию». О, пакостницы, бесстыдницы, глупые бабы!
Симон. Дорого бы я дал, чтобы вас послушал кое-кто из знакомых синьор.
Лунардо. Чорт возьми, они глаза бы мне выцарапали!
Симон. Боюсь, что так. Ну, так как же — контракт с синьором Маурицио уже подписан?
Лунардо. Пойдем ко мне в кабинет, я вам все расскажу.
Симон. Там, должно быть, наши жены.