С т р а х о в. Идем. Вам надо согреться. (Уводит Любу, обняв ее за плечи.)
Василий Максимович бежит было за ним, но возвращается к жене.
В а с и л и й М а к с и м о в и ч. Еще старуха завяла. Ей бы воды надо… Вот она, гримаса города: на мосту стакана воды не достанешь.
Входит м и л и ц и о н е р.
М и л и ц и о н е р. Это вы гражданку на руках пронесли? Из воды вынули? (Нагибается над Марией Михайловной.) Дышит исправно. Надо ее в отделение доставить. (Отходя на середину моста.) Машину бы остановить.
М а р и я М и х а й л о в н а (тихо). Любочка, дочка!
В а с и л и й М а к с и м о в и ч. Жива Люба, здорова. С Антоном Ивановичем гуляла, оступилась.
М а р и я М и х а й л о в н а. Где она?
В а с и л и й М а к с и м о в и ч. Домой, домой пошла… А то стал бы я с тобой канителиться.
М и л и ц и о н е р возвращается. Нагибается, отдавая честь, другой рукой трогает Марию Михайловну.
М и л и ц и о н е р. Гражданка, вы из воды будете?
М а р и я М и х а й л о в н а. Я из воды? Сам ты из омута.
М и л и ц и о н е р. Надо акт составить. Попрошу в отделение.
В а с и л и й М а к с и м о в и ч. Так ее, так!
М а р и я М и х а й л о в н а (встает). В отделение? За кого же вы меня принимаете? Да я тридцать лет замужем. Близорукий вы, что ли?
М и л и ц и о н е р (козыряя, трогает Марию Михайловну). Из воды, а как будто сухая.
В а с и л и й М а к с и м о в и ч. Это она умеет.
М а р и я М и х а й л о в н а. И нечего меня, старуху, трогать. Правой рукой честь отдает, а левой… Другой бы стыдился… Почему сухая? Да все граждане сухие. Спроси: почему? Дождика не было. Что ж, сухой и по мосту ходить нельзя?
М и л и ц и о н е р. Да как вы, гражданка, на мост попали?
М а р и я М и х а й л о в н а (делает шаг вперед). Да пришла — и все. Своими трудовыми ногами пришла. Ваше дело — на фонаре стоять, а не в мою походку вмешиваться. (Наступает на милиционера.)
В а с и л и й М а к с и м о в и ч. Товарищ милиционер, уходите, а то она вас заберет. (Берет Марию Михайловну под руку, чтобы увести.)
Комната Страхова. За ширмой железная кровать. В креслах друг против друга спят и слегка похрапывают М а р и я М и х а й л о в н а и В а с и л и й М а к с и м о в и ч. На этажерке горит электрическая лампа под самодельным бумажным абажуром. За оконными занавесками солнечное утро.
М а р и я М и х а й л о в н а (во сне). А? Что?.. (Открывает глаза.) Василий Максимович!
В а с и л и й М а к с и м о в и ч (просыпаясь). Да-да, я не сплю…
М а р и я М и х а й л о в н а. Надо бы по очереди дежурить, а то оба всю ночь глаз не смыкали. (Открывает занавески.)
Василий Максимович гасит лампу. Люба отодвигает ширму и, сидя на постели, застегивает платье.
Нет, Любочка, нет. Тебе ни вставать, ни сидеть, ни ходить, ни говорить — ничего нельзя.
Л ю б а. Почему?
М а р и я М и х а й л о в н а. Доктор все запретил.
Л ю б а. Но я здорова.
В а с и л и й М а к с и м о в и ч. Ты опять бредила…
Л ю б а. Что я говорила?
М а р и я М и х а й л о в н а. Алешу вспоминала… Складно так, умно бредила… А затем чего-то сбилась и начала вдруг Антона Ивановича ругать. Дура, он твою жизнь из воды вытащил!
Л ю б а. И он слышал? Эх, мама, мама, вы не понимаете! Зачем, зачем он так? Неужели и при нем бредила?
В а с и л и й М а к с и м о в и ч и М а р и я М и х а й л о в н а (в один голос). Нет, нет! Ляг, ляг!
Люба ложится. Стук в дверь. Голос: «Возьмите письма».
М а р и я М и х а й л о в н а (берет из протянутой руки письма). Это Любе, а это тебе. (Подает Любе и Василию Максимовичу по письму.)
В а с и л и й М а к с и м о в и ч (читает, вскрикивает, садится). Люба, не пугайся! (Кричит.) Читайте, читайте!
М а р и я М и х а й л о в н а. Что ты орешь? У нее температура поднимется.
В а с и л и й М а к с и м о в и ч. Смотрите! От издательства… Редактор пишет… Просят… Меня просят зайти! Рукопись мою печатают… Что же мне делать?
М а р и я М и х а й л о в н а. Умойся, умойся поди.
Л ю б а. Папа, я всегда знала, что ты талантливый.