С о ф ь я С е р г е е в н а. Валентина Николаевна, вы слыхали о нашем несчастье?
В а л е н т и н а Н и к о л а е в н а. Да, сегодня только об этом и говорят.
С о ф ь я С е р г е е в н а. Андрей, ты слышишь?
Б л а ж е в и ч. Да-да, слышу, слышу!..
С о ф ь я С е р г е е в н а. Вы видите, в каком он состоянии?
П р у ж и н и н (Софье Сергеевне). То, что испортила одна, может исправить только другая женщина.
С о ф ь я С е р г е е в н а. Дай-то бог! (Истово крестится.)
П р у ж и н и н. Оставим их.
С о ф ь я С е р г е е в н а, П р у ж и н и н и Д а р ь я уходят в дом.
В а л е н т и н а Н и к о л а е в н а. Андрей Петрович, я вас понимаю: я тоже недавно в Ленинграде разошлась с мужем.
Б л а ж е в и ч. Но ведь я с женой не расхожусь.
В а л е н т и н а Н и к о л а е в н а. Как? Вы хотите остаться с ней? Чтобы вас жалели мужчины и презирали женщины? Нет, измена смывается только изменой! Конечно, вам сейчас тяжело. Когда мне пришлось уходить из дому, я сама себе казалась маленькой девочкой, у которой подгибаются ножки, которая вот-вот упадет и замерзнет в сугробе. Правда, это было летом, и я уехала на машине, но мне так казалось. Вот и вы сейчас маленький брошенный мальчик.
Б л а ж е в и ч. Позвольте, какой же я брошенный?
В а л е н т и н а Н и к о л а е в н а. Не спорьте, я чуткая и все вижу.
Оба садятся на ступени крыльца.
Дайте мне вашу руку. Как странно, мы знакомы только две недели, а кажется, что все это уже когда-то было: мы вот так же сидели, а жена вот так же вам изменяла, и было так хорошо… Нет, довольно, довольно лирики! Поговорим о другом… Вы знаете, это я подала дяде Юре мысль назначить вас управляющим.
Б л а ж е в и ч (встает). В таком случае я отказываюсь от этого места. Я не хочу, чтобы мне протежировала женщина. Лучше вернемся к лирике. Как мы сидели? (Садится, обнимает Валентину Николаевну; теперь ее плечи у него на коленях.) Мы так сидели?..
В а л е н т и н а Н и к о л а е в н а. Нет, кажется, не так…
Б л а ж е в и ч. Так-так… я же помню. Теперь вы маленькая девочка… Замерзаете в сугробе… Ну, замерзайте. Закройте глаза. Вот я нашел вас… поднял. (Берет ее на руки.) И пытаюсь отогреть своим дыханием… (Целует Валентину Николаевну.)
Из дачи выходит А н я, Блажевич ставит Валентину Николаевну на ноги и толкает ее.
В а л е н т и н а Н и к о л а е в н а. Зачем вы меня трясете? (Открывает глаза, видит Аню.) Как! Вы еще здесь? Странно! (Медленно уходит.)
А н я. Ты целовал ее?
Б л а ж е в и ч. Это она меня целовала. Вот до чего ты меня довела… Ты во всем виновата!
А н я. Я виновата? В чем?
Б л а ж е в и ч. А твои показания на суде? Дурацкие подарки! Эти встречи с мерзавцем Изнанкиным!
А н я. Ты же сам меня умолял так говорить на суде, а когда я отказывалась, хотел застрелиться.
Б л а ж е в и ч. Теперь я еще больше хочу застрелиться! Теперь все знают, что ты мне изменяла. Кругом кричат об этом! Я ревную, я ревную! Ты меня сделала несчастным!
А н я. Я же не изменяла тебе на самом деле!
Б л а ж е в и ч. Изменяй на самом деле. Пожалуйста! Но чтобы этого никто не видел. А чего стоит верность, о которой знаю я один? Что важнее — факт или общественное мнение? А знаешь, чего ждет общественное мнение? Нашего развода. Да!
А н я. Ты хочешь со мной разойтись?
Б л а ж е в и ч. Здесь психологическое раздвоение: с тобой — нет, но с той негодяйкой, которая осрамила меня на суде, — да, хочу разойтись!
Из дачи выбегают С о ф ь я С е р г е е в н а, Д а р ь я и П р у ж и н и н.
(Кричит.) Я не хочу, чтобы меня жалели, я не могу, чтоб на меня показывали пальцами!
С о ф ь я С е р г е е в н а. Воды, воды!
Пружинин и Дарья наливают волу. На площадку входят б р о д я ч и е м у з ы к а н т ы — мужчина с мандолиной и девушка с гитарой. Они останавливаются перед террасой и громко поют.
М у з ы к а н т ы (поют).
Б л а ж е в и ч (кричит). Молчать! Я не позволю над собой издеваться!
Изумленные музыканты замерли на месте.