П о л я. Мы вовсе не об этом. Но если к нам такое отношение… Пойдемте, Валя.
В а л я (с обидой). Не хочешь говорить, не надо, но имей в виду: весь дом прекрасно знает, что она журналистка.
Н и к о л а й. Кто журналистка?
П о л я. Пойдемте, Валя.
Н и к о л а й. Стойте. Вы с ума сошли? Или разыгрываете?
А н д р е й С т е п а н о в и ч. Коля, прости. Это я Олю журналисткой сделал.
Н и к о л а й. Как так? Зачем?
А н д р е й С т е п а н о в и ч. Давно хотелось людей с мертвой точки сдвинуть. И вдруг — случай. Нечаянный. Верно, теперь она для всех журналистка, а сама об этом не догадывается. И пускай.
В а л я. Кажется, начинаю понимать.
П о л я. А я — ни-че-го!
Н и к о л а й. Но позвольте, Андрей Степанович!
А н д р е й С т е п а н о в и ч. Пошли отсюда. Вам я все расскажу, но чтоб больше — ни одна душа.
Уходят в ворота. Из дома выходит М и ш а. Он одет тщательнее обыкновенного. В окне показывается О л я.
М и ш а. Ольга Васильевна, можно вас попросить на минутку?
О л я. Сейчас иду.
М и ш а. Дожидаюсь, как доктора по душевным болезням.
О л я сбегает во двор. Миша отводит ее подальше от окон.
Ольга Васильевна!
О л я. Зовите меня Олей.
М и ш а. Ну что вы… Ольга Васильевна, плохо со мной. Позвольте, я вам расскажу. Конечно, если у вас время есть.
О л я. Я слушаю. Пожалуйста.
М и ш а. Я не про тихую любовь говорю, когда вдвоем к реке идут или, там, молча стоят обнявшись… Я про другую. От которой люди чумеют. Вот когда мчишься на самой большой скорости… А там: витрина — витрина, старуха — старуха… Бенкц!.. Толпа, свистки и… не надо скорой помощи! С вами так не бывало?
О л я. Нет, со мной не бывало, и я… и я… не все поняла.
М и ш а. Конечно, если чумовой излагает — здоровому не сразу ясно. Сейчас. Кто я — вы знаете. А вокруг Ираиды Петровны солисты, работники прилавка со средствами… Меня за ними, как за горами, не видно. Нервная система у меня до того побилась — всю менять надо. Вчера еду по улице Горького, посмотрел направо: закат светится, Пушкин черный стоит… Заплакал. Ей-богу. Нет, нет и нет мне выхода! Брака быть не может: брак чересчур неравный.
О л я. Конечно, неравный.
М и ш а (уныло). Я понимаю.
О л я. Конечно, она вас не стоит.
Миша отшатнулся.
Совершенно не стоит. Вы и она… Правда, вы очень непосредственный, но не глупый, интересный…
М и ш а. Чего?
О л я. Я сказала: вы интересный. И душа есть и чувство, а она — кукленок.
М и ш а. Кто?
О л я. Кукленок. Ну, куклы такие, дешевые, линючие, какой-то трухой набитые.
М и ш а. Другому кому я бы и до половины досказать не дал. (Он ошеломлен.)
О л я. Погодите. Вы когда-нибудь внимательно, спокойно на нее смотрели?
М и ш а. Спокойно — нет.
О л я. Посмотрите.
М и ш а. Виноват, а как же вокруг все народные, архитекторы?..
О л я. А вы их видели?
М и ш а. Она сама сколько раз говорила.
О л я. Вы, мужчины, какие-то наивные. Как дети, честное слово! Вас даже обманывать жалко. (Уверенно.) Нет артистов, нет инженеров, нет архитекторов. Ходит здесь какой-то кладовщик с уголовной наружностью, и все.
М и ш а. Виноват, позвольте. Ее в культурные, дома приглашают. Я сам возил.
О л я. Зачем приглашают? Салонную игру вчера видели? Говорите: вчера вам за нее не было стыдно? (Пауза.) Ну?
М и ш а. Было.
О л я. И потом, вы не обижайтесь, она некрасивая.
М и ш а. Она?
О л я. Она собой не занимается.
М и ш а. Ну, уж нет! Только это и делает. У нее даже как его… (копирует движения массажа) ж-ж-ж-ж… дарсанваль есть!
О л я. А я говорю, она собой не занимается: не учится, не читает, никакого спорта, капризная, тщеславная… Скажите, она при знакомых не называла вас «мой шофер»?
М и ш а (в суеверном страхе). Вас же там не было! Откуда вы знаете?
О л я. Называла?
М и ш а. Называла.
О л я. Видите, я знаю.
М и ш а. Ольга Васильевна, вы и на факира учились?
Оля смеется.
Тщеславная, капризная, кукленок… Это все про Ираиду Петровну?
О л я. Все про Ираиду Петровну.
М и ш а. Сон, прямо сон…
О л я. И вы напрасно отчаиваетесь: она за вас пойдет, пойдет. Никто другой на ней не женится.
М и ш а. Во мне сейчас будто дом какой рушится: гул, щебень, балки торчат… (Берется за голову.)