М у ш т а к о в (схватил со стола вазу). Вон отсюда!..
Ж е н щ и н а в п е н с н е стремительно выбегает за дверь, ей вслед летит ваза и со звоном разбивается у порога.
Р а и с а В а с и л ь е в н а. Боже мой!.. Кель онт!
М у ш т а к о в. Сколько лет понадобилось обучать дочь в институте иностранных языков, чтобы сегодня позор в своем доме ты могла назвать по-французски? Тебе от этого легче, да? Ты думаешь, никто не поймет, не услышит? Так вот, я вам всем покажу, как Муштаков умеет смывать позор! Это услышат все и поймут без слов во всем цивилизованном мире!.. (Хлопнул дверью.)
Р а и с а В а с и л ь е в н а (ему вслед). Савелий, умоляю… Что ты надумал, Сава?
Т е т я С и м а. Лариса, останови отца…
За сценой выстрел.
Л а р и с а (кричит). Ай, па-па!
Свет гаснет.
На просцениуме — П е р с о н а ж.
П е р с о н а ж. Не беспокойтесь! Это не самоубийство, не трагическая развязка, нет… Глава семьи жив… Он сам испугался выстрела и слег у себя в кабинете с компрессом на голове. Человек, который стрелял, пойман и во всем сознался. Это был… мальчик тети Симы. Его душевному складу не соответствовала «Элегия» Массне, и он от скуки решил разрядить подаренный ему детский пистолет… Вот и все. Но после выстрела в доме наступило тревожное затишье. Все разбрелись по своим углам. Савелий Захарович, лежа у себя на диване, в беспамятстве бормотал что-то невнятное…
Г о л о с М у ш т а к о в а. Мы будем вас считать нашим шефом… Кель онт!
П е р с о н а ж. Виновница всех потрясений заперлась в своей комнате и поспешно укладывала чемодан…
Г о л о с Л а р и с ы. Один халат, сарафанчик, зубная щетка, и все… все… Навсегда! За сценой звуки виолончели.
П е р с о н а ж. В углу гостиной одаренный ребенок в наказание за все разучивал Мендельсона… И только мама, бедная мама, не найдя в своей квартире угла, делилась своим горем и сокровенными помыслами с тетей Симой на кухне…
П е р с о н а ж исчезает.
Белая кухня. На стенах тарелочки. В углу холодильник.
Р а и с а В а с и л ь е в н а. Разве об этом мы мечтали, когда отдавали ее в институт? Я думала, французский язык, он придаст девочке шарм, обаяние, женственность. Он откроет ей двери домов и страницы модных журналов… И в конце концов, — ты же понимаешь, Сима, мы живем в эпоху контактов и широкого туризма — кто знает, как могла бы сложиться судьба молодой девушки, знающей французский язык?.. Она могла бы стать переводчицей, гидом, референтом у дяди в гостинице, наконец, хорошенькой стюардессой на каком-нибудь воздушном лайнере Москва — Бомбей… Боже мой! Летать над океанами! Сегодня Гонконг, завтра Дели, утром Коста-Рика, вечером какой-нибудь… Берег Слоновой Кости. Слышать вокруг себя: «Гуд ивнинг», «Бон суар, мадемуазель», «Буэнос ночес, синьора»… Мило улыбаться и говорить: «Нон, мсье… о’кэй… уно моменто», — это ли не судьба?.. Ты знаешь, Сима, я думала так — если уж мне суждено расстаться с единственной дочерью и получать от нее письма, так пусть это будут конверты со штампом: «Марсель», «Милан», «Сан-Марино», на худой конец… «Гваделупа», но… не открытки из Новореченска…
Т е т я С и м а. Еще бы…
Р а и с а В а с и л ь е в н а. Ты не поверишь, но… в мечтах я уже представляла себе, как я еду встречать ее из очередного рейса. Я видела, как подруливает огромный самолет, как выходят и медленно спускаются по трапу леди и джентльмены в дымчатых очках, дамы и господа в плащах из нейлона, легкий импортный ветерок доносит запах духов… И вдруг из окна самолета она увидела меня, она машет мне рукой и кричит не «здрасте, мамуля», нет… она говорит: «Ан фэн, маман, кель бонэр!» Мы идем с ней по гладкой дорожке аэропорта, а впереди… наш носильщик! Он тащит не авоську, нет… не клеенчатый баул из районного центра, он несет большой желтый кожаный чемодан на молниях, чемодан с наклейками: «Монреаль», «Копенгаген», «Форд-де-Франс». Скажу тебе, Сима, как другу: даже ночью, засыпая, когда я думаю о со судьбе, мне спится этот… чемодан с наклейками. Из него выскакивают сумки, чулки, галстуки, они подходят к изголовью, кланяются мне и говорят по-французски: «С’э вотр шанс, маман». Что это такое, Сима?