Истории Закидона
Пустые казематы пахли сыростью и застарелым холодом. Стрелки пробежались в подземельях и кроме обломков, отвалившихся от почерневших бетонных стен и проржавевших рельс, ничего не нашли. По углам ползали чёрные матовые жуки, питавшиеся, видимо, плесенью.
Выйдя на свежий воздух, мужики осмотрелись. Недалеко плескалось озеро. Лучи солнца дробились на его мелких волнах.
— Чего делать будем? — Пустэко подобрал палочку и счищал ею прилипшую грязь с сапог.
— Лучше чисти, — Сабиров закурил самокрутку. — Гилёв шутить не любит.
Стоявшие неподалёку Седых и Ринат ухмыльнулись. Комброн выругался и отбросил палочку.
— Маньяком стану сапожным скоро, — Пустэко вздохнул. — Чтобы мне обидно не было, заставлю своих обувь драить утром и вечером.
Слушавшие разговор десантники с «Фантомаса» переглянулись и глянули на свои сапоги.
— Вот, вот, — комброн повернулся к ним. — Что мне, одному страдать? Запомните, товарищи бойцы, чистая обувь — чистая душа. И никак иначе. Думаю, надо перекусить, порыбалить, да и обратно двигать. Никого здесь нет, дома в посёлке пустые, огороды заросли.
— Рыбалить, так рыбалить, — кто-то из десантников оглянулся на чёрный проём заброшенных арсеналов и быстрым шагом отправился к бронепоезду. За ним потянулись остальные.
На берегу озера горели костры, в котелках варилась уха, мужики наливали потихоньку по маленькой. На «Фантомасе», на той стороне вагонов, что обращена к солнцу, сушились две сетки — бредня. Хозяйственный Альбертыч, напросившийся в разведку, осмотрев их, качал головой, найдя несколько дырок — придётся опять штопать. По берегу бродили чайки, подбираясь к месту, где чистили выловленную рыбу. Заметив это, на них бросились два взятых с собой волкодава. Чайки взмыли в небо, покружились, и дождавшись, когда собаки вернутся к кострам, вновь приземлились на прежнее место, клевать выброшенные внутренности.
Вася Лицигер слопал двух варёных судаков, выпил около двух литров рыбной юшки с караваем душистого хлеба, закусил всё это кучкой свежезакопчённых окуней и прилёг отдохнуть на бережку, кинув под себя ватную, простёганную куртку.
— Вы мне рыбки ещё оставьте, — попросил он и задремал. Около одного из костров поддавший Закидон рассказывал о службе в армии в далёкие времена.
— Я в десантно — штурмовой бригаде долг Родине отдавал, — вещал старик, покуривая трубку. — В самоволку к подружке ушёл, возвращаюсь в часть, а там дежурный меня подпалил. Я бежать, он за мной. Я быстро тогда бегал, а он чемпион России по офицерскому многоборью оказался. Заловил меня этот капитан. Поскольку этот залёт у меня не первый был, и начальству я надоел, списали меня из ВДВ. Осталось полгода служить, и направили меня на флот. Угодил на подводную лодку атомную.
Слушатели, сидевшие на вросших в песок брёвнах, молчали, и верили Закидону. Никто из них не знал, как служили раньше и никогда не видели атомной субмарины.
— И попал я сразу, ещё форму морскую даже не успел получить, в автономное плавание, — продолжал заливать старичина. — А какая разница? У них тельняшки, у нас тельняшки. Так и потопал по морям. Идём мы на глубине двести метров в Саргассовом море, и вдруг, — Закидон взял паузу и осмотрел всех напряжённым взглядом, видимо, вновь переживая эпизод из своей юности. — Водоросли на винт намотались. Встала наша подлодка. Висим над глубиной Мирового океана. Конечно, если реактор работает, и продукты есть, то пару лет так провисеть сможем — и воды и воздуха хватит. Но. Надо выполнять боевую задачу! Обойти незаметно для американцев вокруг света. Вызывает меня к себе командир подлодки и ставит задачу. Ты, говорит, десантник, то есть безбашенный воин. И потому и Родина, и я, и вся наша страна ждут от тебя подвига. Ну, подвиги я любил. Чё надо, спрашиваю? В общем, одели на меня акваланг, дали топор и через торпедный аппарат, это такие трубы в подводной лодке, через них торпеды наружу выбрасывают, меня и протолкали. Я, как вылез, верёвкой привязался, чтобы не унесло куда подальше и к винту. А он весь в водорослях. Они плотные, толстые, американские. Я их топором разрубил, пару раз винт вручную провернул, потом за верёвку дёрнул, меня обратно затащили и двинулись мы дальше, боевую задачу выполнять. Мне за это значок дали «Отличник подводных войск». А потом американцы нас всё-таки засекли. Слышим, по корпусу снаружи что-то барабанит. А это они лучами специальными по нам стучали. Но это полбеды. Ушлые были эти американцы, сумели шум винта нашего засечь. А это всё, труба, никак не скажешь. Так и мотались несколько часов, как иголка с ниткой, куды мы, туды и они. Корабли специальные, противолодочные. Надо от них отрываться, конспирацию соблюдать. Подводные походы это, мужики, государственная тайна. Вот сейчас, говорите, есть государство снова, значит, и тайны тоже будут. Командир наш умный был мужик, прокоцанный такой, мама, не горюй! Он, как мне говорили, три года назад до нашего похода, тоже, под водой, подкрался на своей подлодке к американской субмарине, и снял с неё прямо на ходу перископ. Они его снаружи оставили, а наш не побрезговал. Ладно. Сейчас-то что делать? Командир мрачный такой сидел, сидел, потом вскочил и командует: «Глуши движок!». Ну, машину остановили. Подлодка встала, опять, значит, висим в Мировом океане. Американцы над нами стоят. А что им? Знают, что мы никуда не денемся. Ожидают, чтоб за нами по звуку винта пойти следом и секретную нашу боевую задачу вынюхать. Я смотрю, механики забегали по подлодке туда — сюда, трубы какие-то таскают, дрель проволокли. Что-то пролязгало, прошипело и вдруг по громкой связи: «Слушать в отсеках! Вёсла на воду!» Оказывается, механики из труб вёсла смастерили, дырки в бортах просверлили и наружу их высунули. Чтоб вода не попала внутрь, резиновые прокладки поставили. И мы так тихонько, тихонько на вёслах и ушли. Тяжело, конечно, под водой грести, подлодка тяжелушшая, сотни тонн весит, но надо. Надо, чтобы задачу боевую выполнить.