Блин, я порой смеялся над бабушкой, когда она оставляла сдобные сухарики на блюдечке, или сметану в миске, ставя их за газовую плиту. А тут… дедок просто мурчал от удовольствия, стараясь не проронить ни крошки. И сухарь, и сушик он умял с огромным наслаждением, как какой-то неземной деликатес. А я сделал в памяти заметку, что в этом бабуля была права. То есть она может быть права и в другом.
— Ну, веди, Сусанин. — Я ухватился за рукояти тачки. А вообще, она у меня удачно вышла, крепко и надежно, вон как я от тех загонщиков мчался. И ничего, выдержала все эти прыжки через кочки.
Шли долго. Я через три часа здорово устал толкать свою тачку, но дедок сказал, что почти пришли, и показал на поросшие лесом невысокие холмы.
— Только не шуми здесь особо, Лешему может не понравиться, — заходя в дубовую рощу, предупредил оборотень. Блин. У меня точно крыша съехала, и я лежу в психиатрическом отделении Севастопольского госпиталя и пускаю слюни от убойных лекарств. Иду за дедом с четырьмя хвостами. Который заявляет, что он оборотень, что надо не шуметь в лесу, ибо придет Леший… сказка какая-то. Осталось Василису Прекрасную найти и Елену Премудрую. Надеюсь, эти две барышни войдут в мое положение и спасут от спермотоксикоза ударным сексом, которого у нас в Союзе нет.
Через сорок с небольшим минут я стоял, вытирая пот со лба и глядя на потерпевший катастрофу дирижабль. Здоровенная машина удобно улеглась в распадке меж двух холмов, завалившись на один из них правым боком. На уцелевшей части обшивки виднелись остатки названия, выполненные готическим шрифтом, и немецкий крест, причем времен Первой Мировой.
Дирижабль, даже в таком состоянии, вызывал нешуточное уважение. Серьезная машинка, прямо скажем. Метров под полтораста, не меньше, в длину, высокий и широкий. Кой-где сквозь лохмотья обшивки проглядывает дюралевый скелет и внутренние баллоны. Корабль не горел, ну, так как тот, Третьего Рейха, «Гиндербург» который, но явно побывал в серьезной заварухе. Верхняя огневая точка практически сметена прямыми попадания, множественные следы пулеметно-пушечных очередей на обшивке. Интересно, насколько я помню, в Первую Мировую автоматических пушек не было.
Оборотень стоял рядом, хмуро поглядывая на меня и дирижабль. Грустно так, печально, хвосты свесил. Кстати…
— Дед, а у тебя вроде же как пять хвостов было? — поинтересовался я, и тут же был вынужден швырнуть себя вбок перекатом. Дедок, до того мирным пенечком стоявший рядом, превратился в оскаленную пасть и чуть не вцепился мне в глотку. А сейчас валялся с воем по поляне, схватив себя за шею, и дымился потихоньку. А на моих глазах от его роскошных серебристых четырех хвостов остался один, и тот куцый.
— Охренеть концерт, это что, на тебя так твоя клятва подействовала? Силой и магией? Надо же… — я почесал затылок, помогая мыслительному процессу, и вытащил из сумки три пшеничных сухаря и крохотную бутылочку сливочного ирландского ликера, которые поставил на пенек сломанного на краю леса дерева. Кстати, ни одного пенька от срубленных или спиленных деревьев я тут не видал. Где люди, куда делись?
— Прими дар, Хозяин леса, я пришел и уйду с миром. — Бабушка говорила, что в лесах, где Леший озорует, стоит оставить на опушке, на пеньке, хлеб, вареные куриные яйца и сметану. Сметаны и куриных яиц у меня нет, надеюсь, их «Айриш крим» заменит, отличная вещица. Блин, пару недель назад я над таким смеялся и пальцем у виска крутил, а сейчас у меня на глазах оборотень чуть не издох за нарушение клятвы, и я на полном серьезе делаю подношения Лешему.
Дедок так и валялся на полянке, поскуливая, а я держал в руке взведенную ракетницу и никак не мог заставить себя выстрелить. Тогда, около обгорелого дуба, думать особо некогда было. А тут стрелять в безоружного… с души воротит.
— Чего задумался, молодец? — справа из раздавшихся кустов вышел высокий и крепкий немолодой мужик с посохом. Бородат, чуть сутул. Явно очень силен, плечи широченные, ладони как лопаты. А глаза как весенняя трава зелены, так и тянут…
Я встряхнул головой, разгоняя наваждение.
— Силен, силен ведьмак. Спасибо за подношение, уважил старика. Обычно ваш брат-некромант силой берет, да наглостью, а ты древние обычаи блюдешь, стараешься лишнего не рушить. Я за тобой приглядываю, как ты из моря выполз. Скромный ты, но крепкий, сам никуда не лезешь, но тех, кто на тебя посягает, враз последней смерти придаешь. Кстати, спасибо тебе за подношение под Перуновым дубом, давно его кровью не кропили.
— Э-э-э… дедушка, про какой именно дуб вы говорите? — если честно, то я не понял его завершающую фразу.