— Барбара сейчас сказала бы: «Ничего не хочу слышать!» А я почему не могу?
Чего это он раскапризничался?
— Мо, что с тобой? Ты ведешь себя… странно.
Минутное молчание.
— Я знаю. Что-то настроение паскуднее, чем обычно. И понимаю, что ты здесь ни при чем, но при этом… И в голове гудит. И тетушки кровавые в глазах. Но я ж не пил!
Нехорошо…
— Знаешь что. Ты только не пихайся, а то свалимся. Нам надо пойти потанцевать… эй!
— Ты же обещал!!!
— Я ничего дурного не имею в виду! Тебе надо подвигаться, — может, пройдет. Все равно мы долго так не высидим: я уже левую ногу вообще не чувствую! Если какая сволочь примется нашего Аполлона кромсать, мы что, начнем кричать: «Подождите, пожалуйста! Не убегайте! У нас ноги затекли!» Да и далековато мы сидим, постоянно кто-то заслоняет.
— Я. Знал. Что. Идти сюда с тобой. Не надо было!
— Вставай, Мо, вставай! Тебе следует развеяться. Давай сюда свой лосьон!
— Лучше сдохнуть.
Ненавижу попсу. Обе ее разновидности. Что, не слышали? Одна называется «дурняк», другая — «нудняк». Под первую прыгают, а под вторую — ползают. Третьего не дано. Ну почему во всех денс-, и не только, клубах принято танцевать под сей музыкальный разврат?! Бедный Морган: кажется, ему ничуточки не легчает. Спасибо, что не накурено: приличное местечко попалось, в ином бы нам пришлось нагибаться низко-низко, чтоб не вдыхать эту гадость. Наверно, наши «братья меньшие» предпочитают вести правильный образ жизни. Одобряю! Если так дальше пойдет, чувствую, скоро я к ним присоединюсь. Буду приходить сюда расслабляться и отдыхать душой. Но не скажу об этом никому-никому!
И как в столь славном месте (исключая какофонические звуки, но они везде одинаковы) могут отдыхать люди, подобные Джею Паркеру? Не представляю. Народ ведет себя достаточно прилично — ну кое-кто обнимается и так далее, но в целом вполне пристойно. Честно сказать, ожидал худшего. Из знакомства с Джеем, а также из личного опыта посещений по работе заведений для лиц чуть ли не традиционной уже ориентации.
— Ой!
— Что с тобой, Мо?
— Меня ущипнули. — Голос о-о-очень расстроенный.
— Странно, а меня — нет. Ладно, не бить же морды всем окружающим?
— Меня — ущипнули!!! Почему это не бить?! — Какие мы обидчивые, посмотрите только! — Очень даже бить! Кое-кто даже обещал… стоял на коленях: мол, защищу, не дам в обиду, буду холить и лелеять…
Так. Или все-таки двух глотков кое-кому хватило или я ничего уже не понимаю в этой жизни!
— Давай немного отойдем, здесь пространства побольше. Н-да, что-то наш псих не торопится. Может, он сегодня и не объявится?
— Может, и нам хватит практиковаться в хореографии? У меня ноги заплетаются… с самого начала. И я хочу выпить!
Ого…
— Сейчас, последнюю оттанцуем и посидим. Если найдем где… — По моим расчетам, следующий трек обещался быть «нудняком». Прыганье Моргану явно не по плечу в данный момент. Зазвучали первые аккорды, и тотчас же возник голос — женский, необыкновенно глубокий. Знакомый до дрожи.
Хрустальной тенью скрывает лик в усталом мраке светлая волшебница-луна. И каруселью вращает блик на зодиаке — лестница наверх озарена…Ками, добрые ками, что я вам сделал? За что вы решили ударить меня именно сейчас? Через столько лет. Почему так больно?
Где ты дремлешь, любовь, в этот миг? В чистых снах, расскажи, что видишь ты? Я заложник этих снов, Мои крылья сложены За спиной, у изголовья твоего — и тишиною Отголоски давних слов, Капли слез непрошеных Падают росинками рядом с тобою. Кто я — пленник без оков? Крылья грез отброшены. Шелест их отныне не услышишь ты никогда, и Эту память горьких слов, Эхо слез непрошеных Сохранит моя душа — это навсегда!Марина… Я чувствую, как Морган пытается освободиться от слишком сильной хватки… тщетно, потому что сейчас я не здесь и не с ним. Мне все равно. Только бы ее песня звучала, звучала… Потому что когда затихнет последняя нота…
Больница св. Пантелеймона, февраль 2092 г.— Мальчик приходит в себя. Такой юный…
— Как вы себя чувствуете? Не надо двигаться!
— Где она?
— Это все — потом, это все неважно. Главное, что вы очнулись…
— Где моя жена?!
— Не шевелитесь, у вас сильные повреждения…
— Где?!
— Боже мой… Нам не удалось ее спасти. Боковое сиденье приняло на себя весь удар. Там… нечего было спасать! — Паника в голосе того, с кем я разговариваю. Я не могу его видеть, но он видит меня. — Простите!
— Если… ее нет… меня… тоже.
А спустя год с лишним, когда наступила весна и в больничном дворике расцвел абрикос, я очнулся. За это время… у мира такая короткая память, он легко забывает тех, кого прежде так любил! С тех пор я ни разу не слышал ее песен — никогда. Даже тех нескольких, что она успела написать. Ни одной. Будто ее и на свете не было. Словно вселенная исторгла саму память о ней, чтобы не плакать вместе со мной. И пыталась убедить меня, что все было сном — прекрасным, но кратким. Я мог бы даже поверить… когда-нибудь. Возможно, еще через несколько лет наверняка поверил бы. Но почему сейчас?
Где ты дремлешь, любовь, в этот миг? В чистых снах, расскажи, что видишь ты? Покажи мне этот свет, Чтоб тропу выбрать мне, Тонкий мост из сновидений, и — пускай все зыбко — Я найду в себе ответ, Отыщу путь во тьме В дивный мир, рожденный нежной улыбкой! Я раскрою свой секрет, Распахнешь сердце мне Легким соприкосновеньем рук — пора идти нам! Мы на все найдем ответ, Обретем путь во тьме, А в лучах лунных струн — музыку пути… Грубое возвращение к реальности.