Еще раз внимательно осмотрел свою одежду — обычный деревенский костюм. Вот только кепка схожа с одеждой антоновца! Безжалостно выбросил кепку. «Теперь все! Обычный мужик, и только! — решил он. — А где взял лошадь? Да еще такую холеную!.. У всех теперь тощие… Вот доберусь поближе к своим — отпущу на волю, хоть и очень жаль…»
Морев уразумел, что антоновщине пришел конец, и все же в душе надеялся, что найдутся другие силы, которые сумеют спихнуть большевиков. «Как же теперь хозяйство? Отберут ведь лавку, нажитую потом и кровью! — Было мучительно горько, до слез. — Ведь кровное, свое! И работники уйдут! Кто же будет работать в хозяйстве?! Как дальше жить?»
Морев понял сейчас и другое: после разгрома мятежников начнется следствие, будут выявлять всех участников. Одним суд назначит какой-то срок тюрьмы, других пожурит за несознательность. «А что будет тем, кто истязал людей?! — Эта мысль холодила спину, приводила в дрожь. — Ведь найдутся свидетели и скажут, что он, Морев, принимал участие в пытках и казнях… Свою шкуру будут спасать, а на меня укажут!..»
К берегу Оки Морев выехал на вторые сутки. Вечерело. Закатное солнце, отражаясь в реке, бросалось бликами в глаза, словно хотело уколоть. Вода, накатываясь на берег, стремилась ухватить за ноги и утащить в глубину. А река нахмурилась, по воде пошла рябь — все настроено против Морева. На душе было гадко.
Алексей привязал лошадь к раскидистому кусту ивы, разделся и вошел в воду. После купания сделалось немного легче, казалось, что частица прошлого вместе с потом была смыта речной водой…
Морев, привязав к седлу одежду и держась за лошадь, переплыл реку, оделся и поехал дальше. В наступивших сумерках стал узнавать знакомые места. Вскоре Морев спешился, потрепал лошадь по холке, шлепнул рукой по крупу и зашагал через кустарник к большаку.
Совсем стемнело, когда Морев вошел в свое село. Залаяли собаки. Кто-то вышел на крыльцо. Морев быстро прошел мимо. Вот и собственный дом. Сердце екнуло: недолго отсутствовал — всего пять месяцев — и в то же время долго. Думал приехать на коне, а получилось — крадучись…
Тихонько постучал в окно. Сразу заскрипела половица. Морев понял, что ждут. Мать кинулась с плачем.
— Тс-с. Не подымай шума! — прикрикнул отец. — А завтра, если люди будут спрашивать, так скажи: вернулся из Питера, куда ездил на заработки. Многие привыкли к таким поездкам.
Днем заходили соседи, все расспрашивали о жизни в Питере. Морев врал как мог. Кое-что слышал он в антоновской армии от «бывалых» людей: тяжело с питанием, народ ропщет. Было восстание в Кронштадте. Потом расспрашивал сам: о земле, о видах на урожай. Понял, быть беде. Год засушливый, а крестьяне посеяли с осени мало. Подумал: «Нам-то что! Будут покупать в лавке, куда им деваться?! Вот и будем с хлебушком!»
Так прожил Алексей Морев месяц, а когда пошел второй, стали доходить слухи: того взяли, этого судили… Тоскливо забилось сердце — куда деваться? Ведь доберутся же!
Как раз получил письмо из Казахстана от брата Якова. Живет в Петропавловске, имеет крепкое хозяйство, свою мельницу. Там никто не беспокоит. Письмо приободрило, вселило надежду. Подумав, решил Морев податься к брату — Петропавловск далеко, не скоро доберутся. К тому времени, глядишь, может, что и переменится.
Вскоре исчез Алексей Морев из дому, а когда соседи спрашивали, где сын, старый Морев отвечал:
— Снова подался в Питер. Заработки лучше, да и жизнь там ему пришлась по душе.
Не заметил, как пролетело почти восемь лет, все в тревоге и ожиданиях. Время от времени отец писал Якову, а между строк — для Алексея. Вот как сейчас…
Вечером, вернувшись с работы, Алексей и Яков перечитали еще раз письмо отца.
— Да-а. Снова большевики гнут свою линию, и нет на них управы. — Яков в сердцах сплюнул. — Чует мое сердце, не будет нам житья, доберутся и до моей мельницы…
— Что делать? — спросил Алексей, покосившись на Якова.
— Сам не знаю. Голова кругом идет… И податься покуда.
На следующий день Алексей заявил брату:
— Придумал. Бежать нужно мне!
— Куда?
— Туда. — Алексей показал рукой на восток.
— Куда же дальше?
— За границу. В Маньчжурию. Оттуда — в Японию…
До Благовещенска Алексей Морев добирался неделю с пересадками, с ночевками на вокзалах. Стоял декабрь. Лютые морозы сковали сибирские реки. Голые лиственницы робко жались к сопкам. И только красавицы сосны с ярко-оранжевыми стволами горделиво раскачивали свои макушки.