— Мистер Диллон, подготовьтесь к приему двадцати пяти пленников с «Сан-Фиоренцо» и двадцати пяти с «Амелии», — произнес Джек. — После этого мы должны принять участие в поимке мятежников.
— Мятежников? — воскликнул Джеймс.
— Да, — рассеянно ответил Джек Обри, посмотрев мимо него на слабину фор-марса-булиня. Он отвлекся на то, чтобы отдать команду. — Да. А затем обратите внимание на эти шкоты, когда у вас будет свободное время — действительно свободное время...
— Еще полсотни ртов! — произнес казначей. — Что вы на это скажете, мистер Маршалл? Это целых тридцать три полных рациона. Где, во имя Господа, я вам столько найду?
— Нам придется идти прямо в Маон, мистер Риккетс, вот что я вам скажу на это. А на крейсерство придется махнуть рукой. Полста лишних ртов — это конец. Вы в жизни не видели двух более угрюмых офицеров. Полста!
— Еще полсотни педрил, — заметил Джеймс Шиан. — А большим начальникам лишь бы в рай въехать на нашем горбу. Иисус, Мария и Иосиф!
— И подумайте о нашем бедном докторе. Остался среди этих треклятых деревьев совсем один, хотя нет — там могут быть совы. Черт бы побрал эту службу, говорю тебе, и «Сан-Фиоренцо», и эту чертову «Амелию».
— Один? Не думай об этом, приятель. Действительно, черт бы побрал эту службу, это ты верно сказал.
Таково было настроение у экипажа «Софи», которая направилась на северо-запад, к внешней или правой точке линии поиска. «Амелия» с приспущенными наполовину марселями располагалась на левом траверзе шлюпа, а «Сан-Фиоренцо» на таком же расстоянии от «Амелии», но ближе к берегу. Его было не видно с «Софи», и он находился на самой лучшей для захвата возможных тихоходных призов позиции. Вместе они могли обозревать 60 миль Средиземного моря с его безоблачным небом. И шли они так день напролет.
День оказался длинным и полным забот — надо было очистить носовой трюм, разместить в нем пленников и обеспечить охрану (многие составляли команду капера и были опасны). После пришлось преследовать три туго соображающих торговых судна (все они оказались нейтралами и не желали ложиться в дрейф, однако один из них сообщил, что видел корабль, вроде бы американский, который в двух днях пути на ветер накладывал фишу на свою поврежденную фор-стеньгу). При этом постоянно приходилось работать с парусами из-за капризного, неустойчивого, дувшего опасными порывами ветра, для того чтобы не отстать от фрегатов и не опозориться перед ними, несмотря на все старания. Между тем людей на «Софи» не хватало: Моуэтт, Пуллингс и старик Александер, надежный рулевой старшина, вместе с доброй третью лучших людей ушли на призы, поэтому Джеймсу Диллону и штурману приходилось сменять друг друга на вахте. Вспыхивали ссоры, и к концу дня вырос список провинившихся.
«Я и не знал, что Диллон может так свирепствовать», — подумал Джек, видя, как его лейтенант орет на фор-марсе, заставляя хнычущего Баббингтона и его сократившийся отряд марсовых в третий раз ставить левый марса-лисель. Правда, «Софи» шла с довольно высокой (для нее) скоростью, но в некотором смысле было жалко так подстегивать ее и так изматывать матросов — за это приходилось слишком дорого платить. Однако служба есть служба, и он, разумеется, не должен вмешиваться в распоряжения лейтенанта. Джек думал о многом, в том числе и о Стивене. Было чистейшим безумием со стороны доктора ошиваться на вражеском берегу. Кроме того, Джек остался крайне недоволен тем, как сам вел себя на борту «Сан-Фиоренцо». Он позволил умалить свое достоинство, вместо того чтобы твердо отстаивать его. Но он был связан по рукам и ногам печатными инструкциями и Уставом. Кроме того, существовала проблема с мичманами. Шлюпу нужны по крайней мере еще два мичмана: один помоложе, другой постарше. Надо будет спросить у Диллона, нет ли у него кого-нибудь на примете — кузена, племянника или крестника. Со стороны капитана это был бы великодушный жест по отношению к своему лейтенанту, тем более что они расположены друг к другу. Что касается мичмана постарше, то он хотел взять кого-то с опытом, лучше всего кого-то из тех, кого можно почти сразу повысить до помощника штурмана. Его мысли крутились вокруг шлюпочного старшины, который был превосходным моряком и старшиной грот-марса. Затем он переключился на молодых людей с гондека. Он бы предпочел парня, прошедшего все ступени службы, какого-нибудь простого матроса вроде юного Пуллингса большинству юнцов, чьи семьи могли позволить себе послать их в море. И тут вдруг кольнула мысль: если испанцы схватят Стивена Мэтьюрина, его расстреляют как шпиона.