Шлюпка коснулась борта «Софи».
— На борту судна таких пассажиров не обнаружено, сэр, — доложил он.
— Тем лучше, — весело отозвался Джек, приподняв шляпу и помахав ею американскому капитану.
— Курс на запад полрумба к югу, мистер Маршалл, и принайтовьте орудия, будьте так любезны. — Из кормового люка доносился тонкий аромат кофе. — Диллон, позавтракайте со мной, — произнес капитан, дружески взяв его за рукав. — Вы по-прежнему бледны, как привидение.
— Вы должны извинить меня, сэр, — прошептал Джеймс, высвобождаясь и глядя с откровенной ненавистью. — Мне немного не по себе.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
— Я в совершенной растерянности, клянусь честью, поэтому излагаю ситуацию, целиком рассчитывая на вашу непредвзятость… Ума не приложу, чем я провинился… Дело не в том, что я высадил этих обременявших нас сверх всякой меры пленников на остров Дракона (хотя он определенно это не одобрял), поскольку неприятности начались раньше, еще рано утром.
Стивен слушал сосредоточенно, внимательно, не перебивая. Мало-помалу, то и дело возвращаясь к опущенным деталям, затем забегая вперед, восстанавливая хронологию событий, Джек изложил историю их взаимоотношений с Джеймсом Диллоном — то хороших, то плохих, — а затем перешел к периоду последнего чрезвычайного их ухудшения — не только необъяснимого, но и обидного, поскольку он вдобавок к уважению стал испытывать к лейтенанту дружеские чувства. Упомянул он и о необъяснимом поведении Маршалла, но это было не так важно.
Джек самым старательным образом повторил свои аргументы относительно необходимости создания на судне благоприятных отношений, которые требуются для эффективного управления боевой машиной: он приводил примеры за и против этого тезиса, рассказывал, как внимательно выслушивали и одобряли его речи остальные офицеры. Однако Стивен не мог приложить свой ум к разрешению этих вопросов, и не мог (хотя Джек несколько эгоистично хотел этого) предложить своё содействие, поскольку он был всего лишь воображаемым собеседником, и его мыслительное вещество находилось на тридцать лиг юго-западнее, за пустынным морем. Пустынным и бурным морем: после угнетающих дней штиля, слабых ветров, а затем крепкого юго-западного ветра, ночью ветер повернул к востоку, и теперь дул со штормовой силой поперек волн, которые поднялись еще днем, поэтому «Софи» шумно шла под марселями с двумя рифами и прямыми парусами, а волны бились о наветренную сторону носа, пропитывая дозорного на баке приятной водяной пылью, заставляя раскачиваться из стороны в сторону Джеймса Диллона, чертыхавшегося на квартердеке, а также раскачивая койку, на которой лежал Джек, сосредоточенно уставившись в темноту.
Обри был чрезвычайно занят, однако после того как он проходил мимо часового у дверей каюты и оказывался в уединении, которое никто не смел нарушить, у него появлялась уйма времени для размышлений. Джек не растрачивал это время на пустяковые разговоры, на то, чтобы слушать игру на издающей дрожащие звуки немецкой флейте или обсуждать политику с моряками. «Я поговорю с ним, когда мы его подберем. Буду говорить в самых общих выражениях, о том, какое это утешение — иметь на борту верного друга, об этой особенности морской жизни, когда в один момент ты находишься в тесной кают-компании, где не вздохнуть — не то что сыграть джигу на скрипке, а в следующее мгновение ты, как отшельник, оказываешься в одиночестве, какого никогда прежде не знал.»
В минуты стресса у Джека Обри было две реакции: он становился или агрессивным, или любвеобильным — он всей душой стремился к мощному катарсису активных действий или занятий любовью. Он любил сражаться, любил и распутничать.
«Вполне понимаю тех командиров, которые берут с собой в море женщину, — размышлял он. — Помимо наслаждения, которое она доставляет, она становится еще и теплым, живым, любящим прибежищем… Покой. Как бы я хотел, чтобы в этой каюте была девушка», — добавил он после паузы.