Ниже на шлюпе, в почти опустевшем мичманском кубрике, царила еще большая меланхолия: юноши начинали рыдать, едва присев. После того как Моуэтт и Пуллингс отправились с призами, оставшимся двум мичманам приходилось постоянно сменять друг друга на вахте, что означало, что ни один из них не спал больше четырех часов, а это нелегко в таком возрасте, когда постоянно не высыпаешься, когда так трудно вылезти из теплого гамака. А потом, при составлении своих исполненных почтения писем, они умудрились сильно испачкаться в чернилах и получили резкий выговор за свой внешний вид; кроме того, Баббингтон, не в силах сочинить что-нибудь, так подробно заполнил страницы расспросами о здоровье всех обитателей дома и деревни: людей, собак, лошадей, кошек, птиц и даже напольных часов из гостиной, что в результате его переполнила неодолимая ностальгия. Он также представил, как у него станут выпадать зубы и волосы, размягчаться кости, а лицо и тело покроются прыщами и болячками — в результате общения со шлюхами, как объяснил ему умудренный опытом писарь Ричардс. У юного Риккетса имелась другая причина расстраиваться: отец поговаривал о его переводе на судно снабжения или транспорт, поскольку служба там безопаснее и куда спокойнее. Юноша отнесся к перспективе расстаться с отцом с удивительным мужеством, но, оказалось, ему было трудно оставить «Софи» и жизнь, которая ему безумно нравилась.
Видя, что мичман шатается от усталости, Маршалл отправил его вниз, где тот сел на рундук, уткнувшись лицом в ладони, в половине четвертого утра, слишком усталый даже для того, чтобы забраться в гамак, и между его пальцами текли слезы.
В матросском кубрике было не так грустно, хотя несколько человек — гораздо больше, чем обычно — без особого удовольствия ожидали утра четверга, когда их станут пороть. Большинству остальных моряков не о чем было тревожиться, хотя впереди их ждал тяжкий труд и короткие перерывы на отдых. И все-таки экипаж «Софи» настолько чувствовал себя единой семьей, что каждый человек на борту понимал: что-то разладилось, а это куда хуже, чем обычная придирчивость офицеров. Что именно — никто не мог сказать, однако происшедшее нарушало привычное течение их мирной жизни. Уныние, охватившее квартердек, просочилось вперед, дойдя до хлева с козой, устроенного в клюз-баке, и даже до самых клюзов.
Что ж, «Софи», если рассматривать ее как единый организм, находилась не в самой лучшей своей форме, ни во время лавирования ночью при стихающей трамонтане, ни утром, когда на смену северному ветру (как часто случается в этих водах) с юго-запада натянуло тумана, который так любят те, кто никогда не вел судно через туман рядом с берегом, и который является предвестником жаркого дня. Но это состояние было ничто по сравнению с той тревогой, если не сказать — унынием и даже страхом, которые увидел Стивен, когда ступил на квартердек с рассветом.
Его разбудил барабан, отбивающий «Все по местам!». Он тотчас направился в кубрик, где с помощью Чеслина занялся своими инструментами. Сияющее и энергичное лицо сверху сообщило об «огромной шебеке, огибающей мыс, прямо у берега». Сообщение это доктор встретил с умеренным одобрением и немного погодя принялся точить ампутационный нож. Затем с помощью небольшого оселка, который специально купил в Тортосе, он заточил ланцеты и пилу. Время шло, лицо сменилось другим, искаженным и бледным, которое передало наилучшие пожелания от капитана и его приглашение подняться на палубу.