Но оказалось, что Томас Пуллингс ошибся.
— Датский приг «Кломер», сэр, — произнес его шкипер, пожилой датчанин, пропойца с тусклыми воспаленными глазами, показывая Джеку свои бумаги в каюте. — Капитан Оле Пиддер. Шкуры и фоск из Дриполи ф Парселона.
— Что ж, капитан, — сказал Джек, придирчиво изучая документы, оказавшиеся подлинными. — Уверен, вы простите меня за то, что я причинил вам беспокойство. Мы вынуждены это делать, как вы сами понимаете. Позвольте предложить вам стакан этого «приорато». Мне говорили, что это хорошее вино.
— Это лучше, чем хорошо, сэр, — заключил датчанин, опустошив стакан с пунцовой жидкостью. — Это прекрасное фино. Капитан, могу я узнать фашу позицию?
— Вы обратились по адресу, капитан. У нас лучший навигатор на всем Средиземноморье. Киллик, позови мистера Маршалла. Мистер Маршалл, капитан Пи… этот джентльмен хотел бы знать наши координаты.
Стоявшие на палубе матросы «Кломера» и «Софи» с явным удовольствием пристально разглядывали свои суда, похожие на зеркальные отражения друг друга. Сначала экипаж «Софи» решил, что сходство датского корабля с их судном — это некоторая вольность со стороны датчан, но они изменили свое мнение, когда их собственный помощник парусного мастера Андерсен принялся запросто рубить по-иностранному со своими земляками, отделенными от него полоской воды, к молчаливому восхищению присутствующих. Джек проводил капитана Пиддера до борта с каким-то особенным дружелюбием. На датскую шлюпку был спущен ящик «приорато», и, перегнувшись через поручень, Джек крикнул ему вслед:
— При следующей встрече я дам вам знать.
Не успел капитан «Кломера» добраться до своего судна, как реи «Софи», скрипя, понесли её в максимально возможно крутой бейдевинд курсом норд-ост-тень-норд.
— Мистер Уотт, — заметил Джек, подняв кверху глаза, — как только у нас появится время, нам нужно будет заняться швиц-сарвенями и спереди и сзади, а то мы не можем идти так круто к ветру, как мне этого хотелось бы.
— Что у нас происходит? — спрашивали друг у друга матросы, когда все паруса были поставлены и обтянуты соответствующим образом, а все концы аккуратно убраны в бухты к удовлетворению мистера Диллона. Очень скоро вестовой констапельской сообщил казначейскому баталеру, а тот — своему приятелю Пыльному Джеку, который все рассказал на камбузе, а значит, и всему бригу. А новости заключались в том, что датчанин, из чувства симпатии к «Софи», настолько похожей на его собственное судно, и растроганный учтивостью Джека, рассказал ему о французе, находящемся неподалеку, в северной части горизонта. Это тяжело нагруженный шлюп с залатанным гротом, направляющийся в Агд.
Галс за галсом «Софи» двигалась навстречу свежевшему бризу, и на пятом галсе на норд-норд-осте появилась белая полоска, находившаяся слишком далеко и слишком неподвижная, чтобы ее можно было принять за чайку. Конечно, это был французский шлюп. Уже через полчаса, судя по описанию его парусного вооружения, данного датчанином, в этом не осталось никаких сомнений. Но поведение судна было настолько странным, что было трудно окончательно убедиться в этом до тех пор, пока шлюп не лег в дрейф под орудиями «Софи», а шлюпки не начали сновать между двумя судами, доставляя хмурых пленников. Прежде всего, на французе, видимо, не велось никакого наблюдения за морем, и своего преследователя экипаж заметил лишь тогда, когда между ними оставалось не более мили. И даже после этого на шлюпе не знали, что делать и колебались, сначала подняв триколор, затем спустив его, пытались уйти, но слишком медленно и слишком поздно, а через десять минут подняли целую гирлянду сигнальных флагов, означавших сдачу, и отчаянно размахивали ими после первого же предупредительного выстрела.
Причины такого поведения судна стали понятны Джеймсу Диллону после того, как он поднялся на захваченный корабль и взял командование на себя: «Ситуайен Дюран» был загружен порохом настолько, что ему не хватило места в трюме, и он стоял на палубе в бочонках, закрытых брезентом. А его молодой шкипер захватил с собой в плавание свою жену. Она была беременна и ждала первенца. Штормовая ночь, погоня и боязнь взрыва привели к преждевременным родам. Джеймс был не чувствительнее любого другого, но постоянные стоны, раздававшиеся чуть позади переборки каюты, и ужасно громкие, хриплые, похожие на рев животного крики, сменявшие стоны, приводили его в ужас. Он смотрел на бледное, расстроенное, залитое слезами лицо мужа, такое же потрясённое, как и его.