Этот дом чудесно подходил для размышлений. Опираясь задней стеной о скалу Маона, он нависал на головокружительной высоте над купеческой набережной. Он стоял так высоко, что шум и гам гавани если и достигал его, то лишь как тихий и неназойливый аккомпанемент для дум. Комната Стивена находилась на задней, северной, прохладной стороне, смотревшей на море. Он сидел у открытого окна, опустив ноги в таз с водой, делая записи в своём дневнике, в то время как стрижи (обыкновенные, бледные и альпийские) с криками носились в знойном дрожащем воздухе между ним и «Софи» (похожей на игрушку, расположенную далеко, на другой стороне гавани, где судно пришвартовалось у провиантского причала).
«Итак, Джеймс Диллон — католик, — написал он в своём дневнике секретными стенографическими знаками. — А раньше не был. То есть он не был католиком в том смысле, в каком его поведение заметно отличалось или сделало бы принятие присяги невыносимо мучительным. Он отнюдь не был религиозен. Явилось ли это каким-то пересмотром своих взглядов, своего рода сменой имени, как у иезуитов? Надеюсь, что нет. Сколько же скрытых католиков служит на флоте? Хотелось бы спросить у него, но это было бы невежливо. Я помню, полковник Деспард рассказывал мне, что в Англии епископ Шаллоне ежегодно выдавал дюжину разрешений на разовое принятие причастия по англиканскому обычаю. Полковник Т., участвовавший в восстании Гордона, был католиком. Неужели замечание Деспарда относится только к армии? В то время мне не пришло в голову задать ему такой вопрос. Не в этом ли причина возбужденного состояния ума у Диллона? Да, пожалуй, что так. Определённо на него оказывается довольно сильное воздействие. Более того, кажется, для него наступил критический период — переломный момент, который направит его на тот определенный курс, с которого он больше уже не свернёт, и будет придерживаться его остаток своей жизни. Мне часто казалось, что в это время (в котором мы все трое в известной степени находимся) у людей появляются постоянные черты характера, или же эти черты вбиваются в них. Веселье, хохот и хорошее настроение, затем срабатывает стечение случайных обстоятельств или некое скрытое (вернее, врожденное) пристрастие, и человек оказывается на пути, с которого он уже не может свернуть, и должен следовать по нему, превращая колею в глубокую канаву до тех пор, пока не перестанет быть человеком, а станет рабом своих привычек. Джеймс Диллон был воплощением жизнерадостности. Теперь он замыкается в себе. Странно — или можно сказать печально? как уходит жизнерадостность — веселость ума, природная, фонтаном брызжущая радость. Власть — вот самый большой ее враг — обладание властью. Мало мне известно людей старше пятидесяти, которые, в моем представлении, остались настоящими людьми. Среди тех, кто долго властвовал, таких и вовсе нет.
Возьмем старших по чину капитанов. Адмирал Уорн. Усохшие людишки (усохшие по содержанию, увы, не в талии). Напыщенность, вредная пища — вот что вызывает желчь, — запоздалая и слишком дорогая плата за удовольствия вроде объятий страстной любовницы. Однако лорд Нельсон, судя по рассказам Джека Обри, — прямой, открытый и любезный человек, каких поискать. Таков же во многом сам Д.О., хотя власть порою проявляется в его некоторой небрежной заносчивости. Однако, как бы то ни было, его жизнерадостность всё ещё с ним. Как долго она продлится? Какая женщина, политическая причина, разочарование, рана, болезнь, непослушный ребенок, поражение, какой внезапный несчастный случай лишит его этого? Но меня заботит Джеймс Диллон: он деятелен, как никогда, только теперь он на десять октав ниже и мрачнее. Иногда мне кажется, что своим черным юмором он губит себя. Я многое отдал бы за то, чтобы они с Джеком Обри стали настоящими друзьями. У них так много общего, а Джеймс создан для дружбы. Неужели, поняв, что ошибся в отношении поведения Д.О., он не поменяет свои взгляды? Но произойдет ли это, или же Д.О. так и останется главной причиной его недовольства? Если это так, то надежды мало, поскольку недовольство и внутренняя борьба могут подчас принимать самые невероятные формы у человека, теряющего чувство юмора (иногда) и щепетильного в вопросах чести. Он вынужден мириться с непримиримым гораздо чаще, чем большинство других людей; и он в меньшей степени готов к этому. Что бы он ни сказал, он знает не хуже меня, что ему грозит опасность чудовищного противостояния — а что, если это именно он взял Вольф Тона в Лох-Суилли? Что, если Эммет убедит французов вторгнуться снова? А что, если Бонапарт подружится с Папой Римским? Это не так уж невозможно. Но, с другой стороны, у Д.Д. переменчивая натура, и на подъеме он может подружиться с Д.О., как и должен. Он никогда не изменится — никогда не станет большим лоялистом, чем сейчас. Я обязательно должен постараться сделать их друзьями».