Атмосфера угрюмой добродетели сгустилась на «Софи», с трудом продвигавшейся на юго-запад в район своего крейсирования, преодолевая штили, неустойчивые бризы и встречные ветра. Ветер так капризничал, что, когда они оказались около небольшого острова Айре, расположенного за восточным мысом Менорки, тот упрямо маячил в северной части горизонта, то увеличиваясь, то уменьшаясь, но никуда не исчезая. В четверг весь экипаж созвали на палубу наблюдать за наказанием. Обе вахты выстроились с двух сторон опердека, с которого, чтобы освободить место, спустили на воду катер и баркас, буксируя их за кормой. Морские пехотинцы с традиционной для них аккуратностью выстроились в линию от пушки номер три в сторону кормы. Маленький квартердек был полон офицеров.
— Мистер Риккетс, где ваш кортик? — резким тоном спросил Джеймс Диллон.
— Забыл его, сэр. Прошу прощения, сэр, — прошептал мичман.
— Сейчас же наденьте его и не смейте появляться на мостике одетым несоответствующим образом.
Ринувшись вниз, юный Риккетс бросил виноватый взгляд на капитана, но на его хмуром лице не увидел ничего, кроме осуждения. Фактически взгляды Джека совпадали с мнением Диллона: поскольку эти бедняги подлежали порке, то были вправе ожидать, что наказание исполнят как положено — в присутствии всей команды, с офицерами в шляпах с золотым галуном и при шпагах, с барабанщиком, отбивающим дробь.
Генри Эндрюс, капрал судовой полиции, приводил осужденных одного за другим: Джона Хардена, Джозефа Бассела, Томаса Кросса, Тимоти Брайанта, Айзека Айзекса, Питера Эдвардса и Джона Сьюрела, все они обвинялись в пьянстве. Никто ничего не сказал в их защиту, никто из них и не оправдывался.
— Дюжину плетей каждому, — сказал Джек. — Если бы на земле существовала справедливость, то ты, Кросс, должен бы получить две дюжины. Такой ответственный парень, помощник констапеля, позор!
На «Софи» было заведено пороть на шпиле, а не на решётке. Виновные с мрачным видом выступали вперед, медленно снимали рубаху и устраивались на приземистом барабане шпиля. Помощники боцмана Джон Белл и Джон Морган связывали им запястья — скорее для проформы, чем по иной причине. Затем Джон Белл выпрямился и, помахивая плетью, которую держал в правой руке, посмотрел на Джека. Тот кивнул головой и изрек:
— Продолжайте.
— Один,— торжественно произнес боцман после того, как девять плетеных шнуров, просвистев в воздухе, обрушились на обнаженную спину матроса. — Два. Три. Четыре…
Экзекуция продолжалась. И снова капитан холодным привычным взглядом отметил, как ловко помощник боцмана бьёт так, что узловатые концы плётки стегают шпиль, при этом не подавая вида, что щадит своего товарища. «Это очень хорошо, — размышлял Джек, — но они или забираются в винный погреб, или же какой-то сукин сын принёс на борт достаточный запас выпивки. Если бы я его нашёл, то привязал бы его к решётке, и уже безо всяких таких фокусов-покусов». Пьяниц слишком много, больше чем можно было себе позволить: семеро за один день. C ужасными попойками на берегу поделать ничего нельзя, но с ними теперь покончено, от них остались одни воспоминания. Что до паралитического состояния тех матросов, которые наливались по самые шпигаты, пока шлюп отсутствовал, об этом тоже уже забыли. Они расслабились в порту, где отсутствовала строгая дисциплина, и за это он их не винил. Тут же нечто другое. Еще вчера он не решился проводить упражнения с орудиями после обеда из-за того, что ряд матросов, как он предполагал, ещё не протрезвели, а пьяному дураку попасть ногой под лафет при откате — плевое дело. Иной мог сунуть физиономию в дуло пушки. В конце концов он заставил их выкатывать пушки в порты и откатывать их обратно, не производя выстрелов.
На разных судах принято по-разному реагировать на порку: старые матросы «Софи» хранили молчание, но Эдвардс (один из новичков), прежде служивший на «Кингс Фишере», где такого правила не придерживались, на первом же ударе так громко вскрикнул, что молодой помощник боцмана, смутившись, следующие два-три удара сделал весьма неуверенно.
— Давай же, Джон Белл, — неодобрительно произнес боцман вовсе не из неприязненного отношения к Эдвардсу, к которому относился с таким же равнодушием, как мясник, взвешивающий ягненка, а потому, что всякую работу надо выполнять добросовестно. Так что оставшаяся часть порки, по крайней мере, дала Эдвардсу повод поорать. Хуже всего пришлось бедняге Джону Сьюрелу, тощему матросу с «Эксетера», которого никогда прежде не пороли и который к пороку невоздержанности теперь добавил пьянство. Когда его пороли, то он выл и ревел самым отчаянным образом, поскольку разволновавшийся Белл старался от души, чтобы поскорей закончить экзекуцию.