«До чего же варварским показалось бы это зрелище непривычному глазу, — размышлял Стивен. — И до чего равнодушны к нему эти люди. Хотя этот мальчик, похоже, чем-то обеспокоен». И действительно, когда гнусное дело было сделано, и стонущего Сьюрела передали его пристыженным товарищам, которые унесли его прочь, Баббингтон выглядел бледнее обычного. Но сколь непродолжительными оказались бледность и тревога этого юного джентльмена! Не прошло и десяти минут после того, как шваброй убрали следы порки, как Баббингтон уже летал по верхнему такелажу, гоняясь за Риккетсом, а с ними писарь изо всех сил старался получить удовольствие, держась далеко позади.
— Кто это там резвится? — спросил Джек, увидев нечёткие силуэты сквозь парусину грот-бом-брамселя. — Мальчишки?
— Молодые джентльмены, сэр, — ответил рулевой старшина.
— Кстати, — вспомнил Джек. — Я хочу их видеть.
Очень скоро на их лицах вновь появились бледность и озабоченность, причем не без причины. Мичманы должны были произвести полуденные наблюдения, чтобы вычислить местоположение судна, причем расчеты следовало представить на листе бумаги. Эти листы, называемые «работами молодых джентльменов», капитану передавал обычно морской пехотинец-часовой со словами: «Работы молодых джентльменов, сэр», на что капитан Аллен (ленивый, добродушный человек) имел обыкновение отвечать: «А, работы молодых джентльменов», — и вышвыривал их в окно.
До сих пор Джек был слишком занят с экипажем, чтобы уделять достаточно внимания образованию мичманов, но он взглянул на вчерашние расчеты, и они с очень подозрительным однообразием показали, что «Софи» находится на 39°21’ северной широты, что было довольно точно, а вот долгота была такой, какой судно могло бы достичь, если бы рассекло горный хребет позади Валенсии на глубину 37 миль.
— Что вы хотели сказать, посылая мне эту чушь? — спросил он их.
На такой вопрос ответить было нечего; то же касалось и ряда других предложенных им вопросов. Да мичманы в действительности и не пытались на них ответить. Однако согласились, что на судне их держат не для того, чтобы они развлекались, и не за мужскую красоту, а для освоения профессии, и что их журналы (которые они захватили с собой) не отличаются ни точностью, ни полнотой или регулярностью, и что судовой кот вел бы журнал лучше. В будущем они будут обращать самое тщательное внимание на наблюдения и счисление координат мистером Маршаллом, ежедневно вместе с ним отмечая на карте местоположение судна; и ни один человек не вправе стать лейтенантом, не говоря уже о получении командной должности («Да простит меня Господь!» — произнес про себя Джек), будучи невеждой, который не способен быстро назвать координаты своего судна в течение минуты — нет, в течение тридцати секунд. Кроме того, каждое воскресенье они должны будут показывать свои журналы, аккуратно и четко заполненные.
— Надеюсь, вы умеете сносно писать? Иначе вам придется пойти в обучение к писарю.
Молодежь закивала головами: да, сэр, они надеются, они в этом уверены, они постараются. Но капитана, похоже, это не убедило, он велел им сесть на рундук, достать перья, листы бумаги, и передать ему вон ту книгу, которая великолепно подойдет для диктовки.
Вот как получилось, что Стивен, расположившийся в тиши своего лазарета, чтобы поразмыслить о недуге пациента со слабым наполнением пульса, услышал голос Джека, неестественно медленный, угрожающий и зловещий, который проникал вниз через виндзейль, который ставили для вентиляции нижних помещений.
— Квартердек военного корабля можно по справедливости считать государственной школой обучения значительной части нашей молодежи. Именно здесь молодые люди привыкают к дисциплине и обучаются всем интересным деталям службы. Им постоянно прививают пунктуальность, чистоплотность, добросовестность и сноровистость, они приобретают привычку к трезвости и даже к самоотречению, что, вне всякого сомнения, чрезвычайно полезно. Научившись повиноваться, они научатся и командовать.
«Так, так, так», — сказал про себя Стивен и тут же вспомнил о бедном, исхудалом матросе с заячьей губой в гамаке рядом с ним — недавнем пополнении первой вахты.
— Сколько вам лет, Чеслин? — спросил он.
— Даже не могу вам сказать, сэр, — отвечал Чеслин с безразличием, к которому примешивалась толика нетерпения. — Думаю, лет тридцать или около того. — Последовала длительная пауза — Мне было пятнадцать, когда умер мой старый отец. Если поднапрячься, то я смог бы сосчитать количество урожаев, которые за это время собрал. Только мне никак не собраться с мыслями, сэр.