«Это верно, — думал Уракава, — если я буду вести себя тихо, никто меня не тронет и душу можно ни перед кем наизнанку не выворачивать. Доживай спокойно сколько там тебе осталось. Но сколько ни убеждай себя, что это и есть настоящая жизнь, а все бывшее раньше — ошибка, придет такой вот Адзисава, бросит в лицо: «Ты продал честь журналиста за жалкую подачку», — и уже не вздохнуть от горечи. Как вынести эту муку?
Но чего он от меня-то хочет? Я же ничего не могу! Полно, так уж и ничего? А история с дамбой, это завещание, оставшееся от Томоко Оти? Разве не мог бы я взяться за перо, ведь осталось же еще что-то от бывшего редактора отдела местных новостей! В конце концов, можно передать материал кому-нибудь из знакомых, которые работают в других газетах. Власть Ооба имеет свои границы, а материал сенсационный, его возьмут. Там же все правда, все проверено. Если редакция заинтересуется, то может копнуть и поглубже.
Эх, все не так просто. Есть в Хасиро отделения центральных газет, но там тоже засели дружки мэра. Стоит материалу попасть на глаза кому-то из них, и все пропало. И дело будет загублено, а мне головы не сносить. Я и так оставлен жить на белом свете лишь из милости, а если попробую еще раз выступить против своих «благодетелей», пощады не жди. От их мести никуда не скроешься, везде достанут. Ладно еще, будь я один — старуху жалко, никого у нее не осталось, кроме меня».
Потерпев поражение один раз, Уракава не мог найти в себе мужества для новой схватки. Он понимал, что за ним, «предателем», постоянно ведется слежка. Его визит в местное отделение какой-нибудь столичной газеты не останется незамеченным.
«Отправиться прямиком в столицу, в редакцию? Еще неизвестно, заинтересует ли их сюжет о злоупотреблениях в провинциальном городе. Нет, нужно, чтобы шум поднялся именно здесь, на месте, а потом потянулась ниточка к министерству строительства, разгорелся бы грандиозный скандал — только так можно заставить Ооба пошатнуться. Да и вряд ли я доберусь до Токио, мне из Хасиро и шагу ступить не дадут».
Уракава выдумывал все новые и новые причины, по которым ему никак нельзя было включиться в борьбу.
«Надо поговорить с той девушкой, которую якобы изнасиловал сын мэра со своими приятелями, — заработала профессиональная репортерская хватка. — Если Адзисава не солгал, у нас в руках сильный козырь против Ооба. Газеты обожают такие скандальные истории. Начать с изнасилования, потом потихоньку перейти к главному, к афере. Адзисава сказал, что Томоко убили те же мальчишки. Доказать это будет трудно — девушка мертва, но та-то, вторая, жива. Если она даст показания против сынка мэра, тому придется несладко. Вот когда нужно будет дать материал о низине Каппа! Думаю, это должно сработать».
Однако, составляя план действий, Уракава не хотел отрезать себе путь к отступлению. Он решил держаться от Адзисава подальше. Имя и адрес пострадавшей он запомнил, принял к сведению и то, что влиять на Митико лучше через младшую сестру. Для начала журналист собирался встретиться с этой самой Норико и, в зависимости от результата, разработать дальнейшую тактику.
— Папа! Папа!
Ёрико растолкала его во время самого сладкого, предутреннего сна. Адзисава открыл глаза, но окончательно проснулся не сразу.
— Что такое? — непонимающе уставился он на бледное, встревоженное лицо приемной дочери. Она, видимо, уже давно не спала.
— Папа, я слышала голос тети Томоко.
— А? Голос Томоко?
— Да, она звала тебя.
— Это тебе приснилось, детка. Мертвые никого звать не могут.
— Я слышала! На самом деле слышала!
— Да? И что же сказал голос?
— Он велел, чтобы ты позвонил по телефону.
— Сейчас, ночью? Кому?
— Все равно. Кому-нибудь из знакомых.
— Ёрико, это тебе приснилось. Как это я буду среди ночи людей тревожить? Скоро уже утро, надо спать. Ложись, а то не выспишься, — сказал Адзисава, взглянув на будильник. Было четыре часа.
— Я правду говорю, — упавшим голосом произнесла Ёрико. — Томоко-сан звала тебя.
Должно быть, она и сама уже сомневалась, не приснилось ли ей эго. Адзисава вспомнил слова профессора о том, что люди, обладающие прямым видением, склонны переносить работу своего воображения в реальность. «В квартире и телефона-то нет, — подумал Адзисава. — Неужели для того, чтобы позвонить неизвестно кому, я стану поднимать весь дом?»
И он решил оставить слова девочки без внимания, отнеся их на счет ее излишне развитого воображения.