Инга с вывертом через плечо окинула Рафинада долгим взглядом. И принялась хлопотать — переносить на стол пакеты, банки, тарелки, что лежали в плетеной корзине.
— Завтра мы вернемся в город, — взгляд Рафинада помечал, как при каждом шаге на плотной сиреневой ткани юбки появляются и пропадают контуры ее ноги. Чувствовал в ладонях уже знакомую их теплоту. Мысленно видел вытянутое родимое пятно на белом овале бедра, словно отметина судьбы…
— Ну и что? «Завтра вернемся в город»… Что ты умолк?
— А вечером я познакомлю тебя с родителями, — продолжал Рафинад. — С мамой и папой.
— Что ж ты им скажешь?
— Знакомьтесь, это моя жена. Если нужно, она вам сделает биохимический анализ крови. По знакомству.
— И все?
— А что я могу еще им сказать? Больше я о тебе ничего не знаю.
— Ой ли! Ты что-то скрываешь, я чувствую… Ну откуда ты узнал мой телефон? Откуда?
— Я тебе уже говорил: засек через станцию, когда ты звонила мне домой.
— Неправда. Поклянись.
— Чем?
— Моим здоровьем.
— Лучше поклянусь своим, так мне удобней.
— Своим не надо! — крикнула Инга резко и как-то надсадно. — Я эту клятву не приму.
— Думаешь, мое здоровье мне менее дорого, чем твое? — засмеялся Рафинад. — Ошибаешься. Я жуткий эгоист. Весь в отца, в Наума Соломоновича Дормана.
Инге не хотелось продолжать эту тему. Она выпрямилась и стояла под низкой потолочной лампой, закинув голову, точно под душем. Казалось, с ее волос стекает светлая вода…
— У тебя интересный отец? — спросила Инга.
— Если представить библейских персонажей реальными, мой папаша Наум, вероятно, похож на Яфета, одного из сыновей Ноя.
— А почему не на двух других?
— Именно на Яфета, таким я его представляю, — убежденно ответил Рафинад. — Мы живем среди библейских образов. Это удивительно. Такой рациональный мир, а приглядишься — сплошь библейские типы.
— О да, — засмеялась Инга. — Особенно в буфете на Варшавском вокзале, сплошь библейские персонажи…
— Ты, к примеру, напоминаешь мне благочестивую Веронику, — упрямо продолжал Рафинад, — что своими власами осушала Христовы раны.
— Вот как. Хорошо, что не Марию Магдалину.
В глазах Рафинада мелькнул азарт игрока — такая подходящая реплика! Рискнуть обо всем рассказать, открыть карты. И про Сулеймана, и про Ригу, и о том, что «прикид» на Инге вряд ли можно оплатить зарплатой лаборанта — он-то ее помнит в скромном красном куртеле цвета озябшей кожи. Все равно рано или поздно всплывет…
— На Марию Магдалину? — переспросил Рафинад, словно с жевательной резинкой во рту. — Нет, думаю, ты… более благочестива. Впрочем, и Мария была благочестива в грехе, ибо грех она творила из любви к ближнему, а не ради корысти и плотских утех. А это дает шанс, даст как бы лицензию на целомудрие.
— Вот оно как. Вполне в традициях классической школы гейш.
Рафинад подкрадывался к цели затеянного им разговора хитро и осторожно, словно охотник. Только когда выстрелить, он не знал и… боялся — промахнувшись, он многое потеряет, он по-настоящему любит Ингу, ее голос, ее походку, ее запах, ее тело. И здесь, за городом, он прятался, не думая, что Инга его найдет, да, впрочем, вообще без всякой надежды на то, что Инга помнит о нем: расстались они далеко не дружески. И теперь, когда он почувствовал, что Инга тянется к нему, вдруг одним неуклюжим вопросом все порушить? Да к черту! Зачем ставить ее в неловкое положение, ради чего? Что изменится?! Надо все забыть… А, собственно, что забыть? Что?! В конце концов, у каждого свой бизнес. Она только агент, да, агент. Она не принуждает своих клиентов заниматься этим трудом, она лишь посредник. Он не должен касаться этой стороны ее жизни. Никогда! Все равно долго таиться Инга не сможет, но пусть откровение исходит от нее самой. Нет ничего коварней чрезмерного любопытства, оно мстит жестоко и не вызывает сочувствия…
Голос Инги звучал издалека, словно за стенами деревянного дома, в заснеженном лесу:
— Ты хочешь мне что-то сказать?
— Только то, что я тебя люблю. Что мы будем жить у меня, в моей комнатенке. Потому как у тебя тесно и есть тараканы. — Рафинад сделал вид, что не заметил удивленно поднятых бровей Инги. — Я буду зарабатывать деньги, как можно больше. Мы будем тратить их на самые разные удовольствия — будем пить хорошие вина, есть вкусную еду, ходить в театры, в музеи, я вечность не был ни в каком музее. Ты родишь сына или дочь. Мама подарит тебе ожерелье, у нее есть ожерелье, предназначенное для матери моего первенца. А папа — мой красавец папа — будет следить за зубами нашего ребенка. Потом ты родишь еще одного славного бутуза с ямочкой на щеке, как у тебя…