Квартира матери окнами выходила на улицу Савушкина. И на третьем этаже горел свет: кто-то дома — или мать, или ее муж — Дмитрий Лебедев, Митюша — скрипач филармонического оркестра, белобрысый, нескладный, с невыразительными, спящими глазами и влажными губами. После родного отца Феликса — стройного, высокого, с седыми висками, придающими особую элегантность, — Митюша никак не смотрелся. Отец влюбился в свою студентку и укатил с ней куда-то в Туву преподавать все ту же математику. Уход мужа не очень удручал Ксению Михайловну — им обоим совместная жизнь давно стала в тягость. Ксения Михайловна ушла бы первой, но культура, традиция рода не позволяли ей перешагнуть черту. Ее связь с Милошей тянется лет пять, что тоже вызывало злословие знакомых: «Все, угомонилась княгиня, поняла, что всех ошибок не переделать».
Митюша был скрипач слабый. А с годами играл, видимо, хуже, перемещаясь куда-то в глубь оркестра. Он хоть и был «с искрой в душе», но ленив, дома почти не репетировал. И Феликс подозревал, что он ненавидит скрипку. Единственным его увлечением — и серьезным подспорьем в заработках — служили карты. Вот где проявлялся талант. В картах ему определенно везло. Может быть, и сегодня свалил куда-нибудь играть, было бы очень кстати, Феликс не расположен был к трепу, на который его постоянно провоцировал словоохотливый Митюша.
Но Феликс ошибся.
— Кого мы увидим? Кого мы увидим?! — послышался голос Митюши, и, открыв дверь, он закончил: — Мы увидим Феликса, нашего господина Рябушинского! Добро пожаловать, господин капиталист, в наш социалистический шалаш!
На Митюше висел серый размочаленный халат, привезенный с гастролей оркестра по странам Латинской Америки много лет назад.
Феликс разделся, передал Митюше куртку, нагнулся, расправился с сапогами и продел ноги в домашние тапки. Ксения Михайловна вышла из комнаты и, прильнув к Феликсу, потерлась щекой о его щеку, с детства Феликс привык к такой ласке.
— А небритый-то какой, ужас, точно ежик. Есть будешь?
— Еще как! — Феликс обнял мать за плечи.
Он любил эту квартиру на Савушкина больше, чем свою, на Мойке. И мог определенно сказать почему: его тут всегда ждали. В сталинском доме, просторная, двухкомнатная, с высокими потолками и окнами на шумную трамвайную магистраль, квартира вносила умиротворение в душу Феликса. Мать и Митюша были людьми безалаберными, одержимыми страстями: Митюша картами, а мать, врач-кардиолог, своими пациентами. С Митюшей все понятно, а вот мать оставалась для Феликса загадкой — мать постоянно жила проблемами своих больных. На подобное подвижничество ее толкала азартная натура. Именно азарт натуры удерживал ее и Митюшу столько лет подле друг друга. Любопытна и проста история их знакомства. Митюша страдал какой-то редчайшей болезнью, и мать его выходила, казалось, все просто. Но азарт, с которым Ксения Михайловна вникала в сущность болезни, во все, что формировало недуг, азарт этот поразил Митюшино воображение. Он боготворил Ксению Михайловну, робел, замыкался, что, по мнению матери, усиливало болезнь. Митюше надо было создать другую обстановку. И мать предложила ему… жениться на ней. Конечно, если бы Митюша был ей безразличен, вряд ли она вступила на путь российских подвижников-миссионеров, которые ради науки ни в грош не ставили личные интересы. Мать полагала, что спасает талантливого музыканта, а оказалось, что Митюша скрипач весьма средний. Но ловушка захлопнулась. Мать об этом не жалела; что же касается Митюши, то со здоровьем к нему вернулся апломб, он возомнил себя человеком незаурядным, а перемещение к краю оркестра, считал он, не что иное, как результат интриг. Талант, дескать, во всем талант, пусть в исполнении вариаций на темы Паганини, пусть в покере, пусть в бридже. Есть круг людей, где на него смотрят с уважением…
— Вчера в переходе метро на Невском играли Гайдна на флейте, — сказал Митюша, шествуя следом за Феликсом и Ксенией Михайловной. — Народу никого, начало первого ночи. И этот музыкант. Чистый сюр.
— Вы ему подали? — спросил Феликс.
— Не в этом дело. Пастораль в метро, чистый сюр.
— Подал он, подал, — вмешалась Ксения Михайловна, — у Митюши мягкое сердце.
— Так подали или нет? — настаивал Феликс.
— Честно говоря, нет, не было мелочи, — застенчиво признался Митюша. — А вспомнил потому, что… сам не знаю. Мелодия запала в память, весь день мучает. Отличный концерт, почему мы его не играем? Паренек лет восемнадцати, наверно, студент… — Митюша не знал, как закончить свою неуклюжую попытку начать задушевный разговор с пасынком.