Чингиз уже жалел, что задержался в Москва. Балашов отлично сработал, и никаких поправок не требовалось. Что касается визита на биржу, то можно повременить — главное, уехать, удрать из Москвы, от этих грязных, разбитых улиц, от этих несчастных людей — там, в Ленинграде, как-то светлее, чище, во всяком случае, там дом…
Вниз, от Пушкинской площади, навстречу Чингизу спускались две тетки в замызганных рабочих куртках и штанах. Тетки несли заляпанные известью ведра и о чем-то живо переговаривались, сдабривая речь отборным матом. «Неужели еще кто-то работает?» — подумалось Чингизу. Угол Пушкинской площади и Тверского бульвара дыбился деревянной перегородкой, за которой копошились строители, доносился гул каких-то механизмов. Сооружался подземный переход… «Работают, работают, — сладко, словно о чем-то сокровенном и приятном, подумал Чингиз. — Что-то все же делают в этом бардаке…»
Через мостовую со стороны бульвара доносился глухой гомон толпы. Чугунные уличные фонари растворяли свой свет в белесой сутеми вечера, высвечивая разноцветные полотнища знамен. «И кино снимают?» — подумал Чингиз, перепуская поток автомобилей.
— Что там происходит? — спросил он у стоящего рядом мужчины.
— Нар тюремных домогаются, — буркнул тот и, шагнув на мостовую, бросил через плечо: — Охренели от свободы, сукины дети.
Сквер Тверского бульвара запрудила толпа. Люди стояли, сидели на каменной балюстраде, прохаживались группами, пели, выкрикивали лозунги, доказывали что-то друг другу. В одном месте вдруг вспыхивала потасовка, и туда неохотно продирались сквозь толпу несколько ментов с постными лицами, выводили драчунов, перепачканных кровью, без шапок с бледными, истомленными лицами… И вновь упрямо взбрыкивали плакаты и лозунги: «Свободу Прибалтике!», «Долой армян», а напротив — «Долой азербайджанцев!». Между ними юлил парнишка с замусоленной сигаретой в губах, придерживая локтем плакат «Сионисты — захребетники России!». Поодаль бродил мужик в папахе, таская на плече лозунг: «Ще не вмерла Вкрайина!»… «Мы из Кронштадта!»… «Ленинград? — Санкт-Петербург!»…
Чингиз присел на холодный гранит цветника со скрюченными от мороза ветками растений. Рядом расположился штаб какой-то организации. Полная женщина в очках напоминала обрюзгшую Крупскую. Кутая горло шарфом, женщина вопрошала у худосочного парня в джинсовой куртке, подъехал ли Сережа. Сейчас самый раз разогреть толпу его призывами, люди теряют интерес. Парень в джинсовой куртке ответил, что Сережи еще нет, видно, задержался на работе, а вот батарейки в мегафоне скоро сдохнут, и нечем будет держать этот митинг.
Женщина хмуро что-то выговорила парню, тот нервно хлопнул себя по тощим ягодицам и отступил в сторону. Женщина с неожиданной легкостью поднялась с места и, шагнув к оратору, переняла у него мегафон. Вероятно, многие на площадке знали эту даму, толпа у цветника начала заметно плотнеть.
— Господа! — Женщина откинула голову и подняла мегафон, точно горн. — Вы сейчас озлоблены, вам нечего есть. В ваших домах холодно, ваши дети воспитываются в мерзости. Вас грабят и убивают, физически и морально. И Неужели нет виноватых?! Есть! — Женщина вскинула белый тугой кулачок. — Это банда, узурпировавшая власть. Это они в силу своей некомпетентности насаждают в России нравы Дикого Запада! Это они растаскивают Россию на куски, насаждают класс богатеев, отдают вас в рабство новым капиталистам. Нам не нужны ни капиталисты, ни коммунисты. У России, у настоящей демократии свой путь, господа. И за этот путь можно отдать всего себя, до последней капли крови!
Толпа колыхнулась, как огромное цветное полотнище. Раздался свист.
— Вот свою кровь и отдавай! — крикнул кто-то.
Казалось, «Крупская» только и ждала эту реплику.
— Да, господа, вопрос платы за истинную демократию для россиян, за их гражданские права с некоторых пор для меня однозначен. Если великому делу нужна моя кровь, я отдам ее с радостью, до последней капли. Я человек, а не дрожащая тварь за свое маленькое мещанское благополучие. Грядет великая борьба! И в этой борьбе нельзя победить за так, отсидеться в своей конуре. Очиститься от общей исторической вины перед поколением замученных можно только ценой собственной жизни. Меньшей цены не бывает! Рано мы собираемся жить, господа, нам еще умирать и умирать.
Толпа вновь колыхнулась, на этот раз глубоко и тревожно.
Крики восторга переплелись с гулом возмущения. «Крупская» утерла губы желтым платком, поправила очки, что сползли на кончик короткого пухлого носа. Рядом с Чингизом на каменный цветник вскочил мужчина в лиловой куртке.