— Кстати, ты все у матери живешь? Или вернулся на Мойку? — спросил Рафинад.
— Вернулся, — кротко улыбнулся Феликс. — Скучал по Игорьку, понимаешь…
Помолчали. Рафинад взглянул на часы. До встречи в Гостином дворе оставалось минут пятнадцать, пора ехать.
— А как Гордый узнал о лесобилетах Чингиза? — Рафинад поднялся.
— Позвонил какому-то бывшему своему коллеге, в Тюмень. У этих гэбистов всюду свои люди…
— Сам позвонил? По своей инициативе? — спросил Рафинад.
— Почему сам? Я попросил. Меня интересовала обстановка в Тюмени, на что можно рассчитывать, — ответил Феликс и добавил не без досады: — Вы уж, ребята, совсем перепуганы этим Гордым… Лучше скажи, каков Чингиз, а?
Рафинад склонился над столом, уперся локтями в его полированную поверхность и, спрятав подбородок в сложенные тюльпаном ладони, проговорил:
— Не будь так строг с Чингизом. Он Прав: мы становимся капиталистами. Думаю, что и ты, и я не упустили бы возможность поиметь собственную концессию в Сибири. Другое дело, что сделал он это без большого звона. Ну так и ты не очень посвящаешь в свои игры с Неглядой. И я не очень удивлюсь, когда в один прекрасный день ты объявишь, что вырос из коротких штанишек… Но хочу заметить, Негляда был моей креатурой. Это я открыл его для «Кроны» с помощью своего папаши Наума Соломоновича. Так что твои претензии к Чингизу за лесобилеты, князь, не очень корректны. И я тебя уверяю — представься мне случай ухватить что-нибудь погорячей, я бы не стал искать перчатки, схватил бы голой рукой.
В Соловьевском магазине, что разместился на пересечении двух проспектов — Владимирского и Невского, — колобродила толпа: молочный отдел выбросил в продажу немецкое пиво в темных приземистых бутылках с яркой наклейкой.
Прошел слух, что пиво прислали как гуманитарную помощь, бесплатно, а ловкие люди греют на нем руки, взимая плату. Убогие старики и старухи испуганно прижимали свои щипаные фигурки к витринным окнам магазина, проклиная крепких мужиков-нахалов, перестройку, немцев, которые никак не угомонятся, все норовят внести смуту в российскую жизнь своими подарками. И еще латышей да литовцев. Те, подобно коварным немцам, хотят продать наших взашей из Прибалтики, о чем кочегарил по телевизору любимец пенсионеров и босяков телевизионный комментатор с рысьими глазами правдолюбца-хитрована…
Старики, кто побойчее, горласто ввинчивались в очередь и, набив кошелки немецким пивом, покидали магазин с тем, чтобы тут же, у входа, открыто реализовывать свою добычу с некоторой наценкой.
Чингиз Джасоев пиво любил, но в очереди стоять ему не хотелось. Ближе всех из кротких спекулянтов расположился мятый мужичок. Из торбы плетеной кожи, что притулилась на подоконнике, торчало множество пивных бутылок в золотистых шляпках.
— Покупаю все, оптом, — объявил Чингиз, окидывая взглядом торбу. — Только не во что мне взять. Я живу рядом, на Рубинштейна. Плата за доставку отдельная.
Продавец согласно крякнул, подобрал смуглой рукой плетеные ручки торбы. Опасливо тренькнули бутылки.
— Черт, еще раскокаю, — озадаченно произнес продавец и зашагал следом за покупателем-оптовиком. — Да не спеши, ты! И впрямь раскокаю товар! — крикнул он в спину покупателя через головы прохожих.
Чингиз остановился, обернулся, вгляделся в прикрытое широким козырьком лицо мужичка.
— Хирург?! — изумленно воскликнул Чингиз. — Вы ли это?
Мужичок откинул со лба фуражку и уставился на своего покупателя. Блеклые глазки в красных утомленных ободочках сузились, собирая в уголках маленькие морщинки.
— Конечно, Хирург! Господин Саенков, — признал Чингиз в затруханном мужичке отставного врача «скорой помощи», известного фарц-мажора Саенкова.
— Чингиз, что ли? — Саенков крутил сплющенной башкой. — Ну и ну… Топай, топай! Тяжело ведь мне, — он поравнялся со своим покупателем.
Чингиз протянул свободную руку и перенял у Саенкова одну из двух плетеных ручек.
Дальше они пошли рядом, перегородив наполовину тротуар, — Чингиз с кейсом, в ярком роскошном пальто и Саенков, тертый мужичок, в плаще, точно из помойного отстойника. Прохожие обтекали их, посылая вслед змеиные «матки» — кто про себя, а кто и вслух. Свернув на тихую улицу Рубинштейна, можно было замедлить шаг, перекинуться словом, здесь Чингиз себя чувствовал уютно, как дома.
— Закурим, Хирург? — предложил он. — Правда, у меня «Беломор».
— Сойдет, — великодушно согласился Саенков. — Я давно употребляю «Памир». Неплохой сорт, только гаснет, паскуда, все время надо спичками его подбодрять. Гони свой «Беломор».