— Оставь, Рафаил! — воскликнула Инга. — Я думала об этом. В твоих руках сейчас нормальный законопослушный бизнес. Он имеет перспективу, а эта… «Крона-интим» не российский бизнес, не привьется он в России, хоть тресни. А если как-то и проявится — не твой это бизнес.
— Почему? — уязвленно произнес Рафинад.
— Ты слишком сентиментален, а это жесткий бизнес. Он не для твоей нации.
— Что?! — Рафинад набычился и посмотрел на Ингу, словно поверх очков.
— Не для твоей нации, говорю, — спокойно повторила Инга. — Не для евреев.
— Ха! — воскликнул Сулейман. — А кто мой хозяин, интересно? Половину Турции в постель уложил. Еврей. Правда, грузинский.
— Видишь! — победнсг подхватил Рафинад. — И наши на что-то способны. Не только заниматься скрипкой, шахматами и чужими зубами.
— И еще скандалом на всю площадь Труда, — не выдержала Инга.
— Простите! Ты имеешь в виду мою маму? — с подковыром вопросил Рафинад. — Так она, как тебе известно, как раз православная. Из Вологодской области, между прочим. И отец у нее был секретарем райкома и антисемит, только меня из всего отцовского рода и признавал. Так что мать у меня из чистых.
— Значит, объевреилась. Набралась от мужа своего, стоматолога, — Инга засмеялась. — И не смотри на меня, как баран на новые ворота. Ты еще не такое от меня услышишь, так что права Галина Олеговна — тебе еще надо крепко подумать.
— А если я тебя вздую пару раз — все станет на место, — с лукавой серьезностью произнес Рафинад.
— Что?! — Инга изумленно округлила глаза.
— Говорю: вздую тебя пару раз, и все станет на место… Мой папаша-стоматолог долгие годы смотрел в раскрытые рты своих пациентов и вовремя не обратил внимание на раскрытый рот дражайшей половины, — все так же ухмылялся Рафинад. — Теперь он стар и равнодушен. И наверняка о многом жалеет. Не хочу повторять его ошибок.
Инга молчала. Слова Рафинада, а главное, тон, каким они были сказаны, казалось, вдруг обесточили энергичную ее натуру: что еще может ляпнуть Рафаил, никак ей не привыкнуть к его поведению.
— У Рафика плохое настроение, — сказала Инга.
— Тебе Чингиз подножку подставил? — вдруг проговорил Сулейман, в упор взглянув на Рафинада. — Я тебе тогда сказал: Чингиз на что угодно пойдет. Я егб с детского сада знаю.
— Да, я помню, — кивнул Рафинад. — Ты ходил в группу для бедных детей, он для богатых…
— Не в этом дело, — отмахнулся Сулейман. — Когда мы играли во дворе, он забивал в альчики свинец, чтобы вставал, как у солдата. И замазывал свинец мелом для маскировки. Альчики, знаешь? Бараньи кости.
Рафинад нетерпеливо передернул плечами — не обсуждать же ему с Сулейманом свои заботы. Да и приехал он сюда, в магазин на Московском шоссе, в бодром расположении духа, без уныния. Настроение испортилось с появлением сутенера с крупными ослиными зубами…
После встречи на улице Трефолева, в квартире ласкового педика Саши, прошло много времени, и горечь от полученной тогда информации как-то растворилась в памяти Рафинада. И вдруг он появляется — живой свидетель, этот носатый сутенер — с подарками, с правами, закрепленными контрактом. Было от чего испортиться настроению. В конце концов Инга являлась для Сулеймана не статисткой-надомницей. Инга, можно сказать, исполняла обязанности инспектора отдела кадров — должность штучная, вполне достойная. А судя по голубой кофте с блестками, девочки-статистки были вполне довольны судьбой, которую определила для них кадровичка. Но все равно Рафинад ощущал сейчас сплошную мерзопакостность. Душа его не парила, как обычно в присутствии Инги, а кувыркалась и падала. О чем нельзя было сказать еще два часа назад, когда он затевал «деловую интрижку» с директором универсама в Купчине, выставленного на аукцион…
Все началось со старика Левитана, того самого, который привез из-за океана акции американской компьютерной компании. Дело складывалось так. В записке, приложенной к конверту, Левитан-младший, бывший силовой циркач, сообщал, что посылает с отцом маленький сувенир — косметичку для любимой своей певицы, исполнительницы русских романсов Галины Олеговны. Что, естественно, весьма заинтриговало Галину Олеговну… Рафинаду ничего не оставалось, как позвонить тертому старику Левитану. «Вы будете смеяться, — ответил старик, поняв наконец о чем речь, — но эту чепуху я отдал одной даме. Хотите знать, как это произошло? Когда я раздал все подарки, чтобы они провалились, так осталась та ничтожная косметичка. И в тот момент пришла дама за последней посылкой. Я пожаловался ей на головную боль с ничейной косметичкой. Тогда она сказала: чтобы у вас, Моисей Семенович, не болела голова, я возьму косметичку себе, и дело с концом. Значит, это был подарок для вашей мамаши?» — «Да, — железно ответил Рафинад. — Почему у вас не разболелась голова, когда я был у вас?» — «Вы шутите, — серьезно ответил старик Левитан. — Голова не болит по заказу. Но я вам сообщу телефон этой особы, чтобы ей было пусто. Звоните, требуйте вещь. Хотите, я вам дам рекомендательное письмо? Или сам ей позвоню…» Нередко случайность оборачивается совершенно неожиданным образом. Особа, которая помогла старику Левитану избавиться от головной боли, ведала крупным продовольственным универсамом в Купчине. Грязным, запущенным, с хмурыми продавцами в застиранных халатах, с пустыми полками. В довершение ко всему, в двух из пяти огромных витринных окнах вместо стекол наждачно зияла толстая фанера. Рафинад явился в магазин к часу. Оплывшая тетка в тренировочных рейтузах и майке, опираясь на швабру, крикнула: «Обед!» — чем вызвала некоторое удивление у Рафинада — судя по ассортименту магазина, обедать персоналу было решительно нечем. Рафинад не стал спорить, обогнул магазин и через служебный вход поднялся на второй этаж. Заведующая сидела в кабинете и ела яйцо. Маленькой ложечкой она шкрябала в скорлупе, придерживая ее пальцами, взятыми в золотые кольца. Толстая цепь из какого-то белого сплава выпячивала крупные малиновые камни, цепь свисала с ее шеи на пышную грудь в розовом свитере с глухим воротом. От мочек ушей падали на плечи длинные серьги, похожие на восклицательные знаки. Не женщина — живая выставка ювелирных изделий. На вид заведующей было лет тридцать. Но только издали, от двери… С каждым шагом Рафинада возраст ее непостижимым образом прибавлялся. И когда Рафинад сел на табурет у стола, он уже отвалил дамочке годков полета, не меньше.