— Ах, это ты? — произнес Наум Соломонович с каким-то удовлетворением. — Ты один, надеюсь.
— А где Инга? — спросил Рафинад.
И тут же донесся голос матери:
— Он не спросит: как мама, где мама?! Его интересует только эта дамочка.
— Думал, ты ее воротил назад. Только что она выскочила из дому, — проговорил отец. — Куда ты подевался?
— Попал в затор. На Литейном мосту перекрыли дорогу… Она что, побежала меня искать?
Отец с силой захлопнул дверь комнаты, разгоняя слабый запах валерьянки…
«Теперь всегда будет так, — подумал Рафинад, — как задержусь — истерика. После аварии, в которую попали когда-то родители, их, конечно, понять можно. Но Инга?!» Рафинаду было приятно Ингино беспокойство. Может быть, спуститься, поискать ее вокруг дома?
— Вы всегда будете паниковать, если я где-нибудь задержусь на полчаса?
— Можешь вообще не появляться дома, — прохныкала из глубины комнаты Галина Олеговна. — Вместе со своей женой.
Рафинад насторожился. Интонация голоса матери не очень его взбадривала.
— Ты зайди, зайди, не торчи на пороге, — проворчал Наум Соломонович.
— Я не переобулся.
— Ничего. После того как мне наследили в душу, можешь зайти в чем есть, — продолжала хныкать Галина Олеговна.
Рафинад вошел. Мать лежала на диване, положив голову на высокую подушку. Крашеные волосы оперно рассыпались по белой наволочке. Так, вероятно, умирала Дездемона. О чем Рафинад незамедлительно сообщил.
— Босяк! — осадил Наум Соломонович. — Хороший ты нам устроил театр на старости лет.
— Нюма! — приструнила мать, изменив тон, — у нее всегда менялся тон, когда обращалась к мужу. — Не торопись, Нюма. Отмерь лучше еще немного капель из того желтого флакончика… А что я ей сказала? Я сказала всего два-три слова. Я сказала, что кроме нее в этом доме еще живут люди, которым, вероятно, тоже нужна ванна под вечер. И все! Два-три слова. Так она открыла такой рот…
— Галя… не надо прибавлять, — Наум Соломонович отважно посмотрел на жену и развел в стороны руки — в одной руке он держал желтый флакончик, в другой рюмку. — В начале она ничем особо грубым не ответила. Даже наоборот, извинилась…
— Да, но каким тоном?! Таким тоном извиняются в прокуратуре… А ты, Нюма, как всегда! — вспыхнула Галина Олеговна. — Правдист! Что можно ждать от человека, который всю жизнь выписывает газету «Правда»?
— О! — воскликнул Наум Соломонович, продолжая отсчитывать капли.
— Пусть так! Да! В начале она извинилась. Но потом?! Когда я пригласила ее к столу…
Наум Соломонович вновь тяжело вздохнул. Видно, в изложении Галины Олеговны он опять уловил неточность. Но сдержался. Бывшая солистка Ленконцерта бросила на стоматолога жуткий взгляд.
— Что она сказала? — не выдержал Наум Соломонович. — Она только и сказала, что не любит суп с клецками.
— Она сказала, что клецки у нее выскальзывают изо рта, — строго поправила мать. — С явно антисемитским намеком. Что клецки — это еврейская еда…
— Хватит! — взвизгнул Рафинад резко и неожиданно. — Хватит! Ты стала святее римского папы, Галина Олеговна Пястная. Надоело! Одно и то же. Хватит!
— Правда, Галя. Не жми на мозоль, — хмуро вступил стоматолог. — Она только сказала, что не любит суп с клецками. И будет ждать с обедом Рафаила. Что она купила курицу и пельмени. И сама приготовит обед.
Галина Олеговна взметнула свои все еще роскошные плечи и села, спустив стройные, словно девичьи, ноги на пол.
— Пусть будет так, — ее глаза горели жаром справедливости. — Но если тебя уже пригласили к столу?! Так отвечают культурные люди? В какой помойке мой сын подобрал себе жену? А ты, Наум? — Галина Олеговна перевела яростный взгляд на поникшего мужа. — Что ты вдруг закипел?
— Я не закипел. Я люблю справедливость, — залопотал стоматолог и протянул склянку с каплями. — Пей! И успокойся.
Галина Олеговна резко отвела его руку и поднялась с дивана.
— Хватит с меня! Справедливость он любит… Думаешь, я не видела, как ты топтался в коридоре, ждал, когда эта дамочка выйдет из ванной в халатике на голом тельце. А? И слюни пускал.
У Наума Соломоновича поднялись брови. Маленький, жилистый, узкоплечий, в мятых домашних брюках и клетчатой рубашке, папаша Дорман выглядел сейчас детдомовцем.
— Галя, Галя, — лепетал он. — Что ты говоришь? Побойся Бога.
— Какого Бога, какого Бога?! — закричала Галина Олеговна. — К вашему вы меня не пускаете, а свой, из-за вашего, от меня уже отвернулся. — Галина Олеговна зарыдала длинно и громко, словно пароходный гудок перед отплытием. — Сирота я! Сирота в своем доме, со своим сыном, со своим мужем.