— Поэтому я к тебе и обращаюсь, — серьезно произнес Рафинад. — У меня есть идеи. Мой родственник с материнской стороны работает в Кавголово, на лыжном трамплине. Туда съезжаются богатенькие Буратино, провести время…
— Хочешь обеспечивать трамплин девочками? — засмеялся Сулейман. — Не совсем представляю, как это может получиться на лыжах.
— Конечно, на лыжах неудобно, согласен с тобой, абрек, — без тени улыбки ответил Рафинад. — Только при трамплине гостиница есть. С рестораном, сауной. Охрана своя имеется, не слабая. Гостиница тихая, на отшибе. При коммунистах туда тузы съезжались, целыми компаниями, запирались в номерах на сутки, своих баб привозили… Так что можно неплохо развернуться.
— Запретить приходить в ресторан со своей водкой, — сострил Сулейман. — Водку будем продавать сами.
— Вот-вот, — подхватил Рафинад. — Блондинок и брюнеток.
— А что скажет Инга?
— Видишь ли… есть вопросы, в которых важнее, что скажу я, — Рафинад поднялся. — Кстати, где твой рыдван? Я уже думал, что тебя нет дома.
— Автомобиль? Продал я, деньги были нужны, — вздохнул Сулейман.
— Работаешь, работаешь и все денег нет? — произнес с порога Рафинад. — Ничего. Я сделаю тебя состоятельным человеком.
— Дай Бог, — согласился Сулейман.
— Дай Бог, — повторил Рафинад.
Секретарша генерального директора «Кроны» Зинаида, выставив скульптурный зад, затянутый в грубую джинсовую ткань, шуровала шваброй под диваном, пытаясь вытурить спаниеля Тишу. Песик забрался в угол и свирепо рычал.
— Оставьте его, Зина, — сдался Феликс.
— Ах, Феликс Евгеньевич, таким он стал нервным, — Зинаида подняла раскрасневшееся лицо. — Чувствует, что вы решили покинуть этот кабинет.
Феликс нахмурился. Ему не хотелось, чтобы слухи опережали события, мало ли как сложатся обстоятельства. К тому же об этом знали двое — Рафинад и Чингиз, и то лишь вчера, на концерте в Малом зале филармонии.
— С чего вы взяли, что я ухожу? — буркнул Феликс.
— Люди шепчутся, — вздохнула Зинаида. — Если вы уйдете, я уволюсь. Не с Гордым же мне работать.
— Почему с Гордым? — насторожился Феликс.
— Говорят, он будет вместо вас.
— Ну все знаете, — продолжал хмуриться Феликс.
В кабинет вошли Толик Збарский и Чингиз Джасоев.
Тиша выскочил из-под дивана — еще бы, появились сразу два его кумира. С неслыханным лаем пес метался в ногах «сенаторов», казалось, у него от счастья оторвется хвост.
— Нехорошая собака! — орал Толик Збарский. — Позор семьи. Где ты воспитывался?!
Чингиз, наоборот, подзуживал песика встречным лаем.
— Зоопарк! — Феликс вскинул руки. — Фирме нужен свой ветеринарный врач.
— Или психиатр, — Рафинад вошел в кабинет и посмотрел на часы. На этот раз он, кажется, не опоздал. И сел на свое абонированное место, у двери.
Изловчившись, Зинаида ухватила Тишу за бока и, увертываясь от его оскаленной мордахи, вывалилась в приемную, пропуская в кабинет главного бухгалтера.
— Мало надо человеку для счастья, — проговорил Рафинад. — Вынести лающего пса.
Феликс, опустив голову, просматривал бухгалтерскую документацию. Главбух Остроумов теребил мочку уха аккуратными детскими пальчиками. Ему нравилось следить за реакцией начальства на его бухгалтерскую стряпню и гадать: где взор начальства пройдет мимо и документ будет подписан без оговорок, а где вызовет сомнение и недовольство. На старой работе в ГБ у Остроумова начальником отдела был специалист высшего пилотажа, сразу отслеживал сомнительный документик. Но не откладывал, а усаживал Николая Ивановича рядом и вместе колдовали, пока бумага не обретала достойный вид. Хорошую школу прошел Остроумов, вот и стал сам классным специалистом… Феликс Евгеньевич Чернов пришелся по душе главбуху — интересно работалось. Что-то было у Феликса от того начальника отдела, такой же острый глаз на документ и чутье. После того как Остроумов через своего приятеля из бывших комитетчиков добился в Промбанке кредита на нестыдных условиях, он ходил по фирме гоголем. Даже росточком вроде поднялся, то ли каблуки нарастил у Ашота, в обувной мастерской на Охте. Так и торчал у стола, словно хотел показать, что удался ростом. Костюм, правда, у него был все тот же, из мальчиковых, с хлястиком на поясе, но носил его Остроумов с удовольствием, несмотря на летнюю погоду.