В камеру проник женский вопль, приглушенный стальной дверью.
— Ой, люди, люди… Не могу больше, — вопил голос. — Не давала я ему, хромой суке. Он меня и подставил.
Саенков резво вскочил, прильнул к фрамуге и крикнул:
— Заткнись, зараза! Лучше б дала. Перестань вопить, у меня кусок в горле застревает от твоего крика.
— Отдай мне парня, я его укачаю, — компанейски ответила деваха. Саенков вернулся на место.
— Нервы никуда не годятся. Не выношу женских воплей.
— Меня тоже из-за женского визга сюда привели. Из «Метрополя». Попалась одна, крикливая, — и Чингиз рассказал свою историю.
— Бывает, — кивнул Саенков. — Я из-за женского визга три раза переженивался. Вначале как-то привыкает ухо, а потом, как серпом по яйцам. Все им мало, все им подавай. И так вопят, придушить хочется. Слушай, я все собирался тебя спросить: что там случилось с твоим дядей?
Чингиз нахмурился, словно не мог припомнить, о ком речь.
— Ну, тот… Курбан-оглы, хозяин Кузнечного рынка. Я слышал, что его пристрелили.
— Понятия не имею, — ответил Чингиз. — Я с ним не общаюсь.
— Рассказывай сказки, — усмехнулся Саенков. — Такую «крышу» иметь и не пользоваться. Он же царь и бог на рынках был. Неужели его пристрелили? Или сами менты подстроили, слишком он им досаждал.
— Не думаю, — неохотно ответил Чингиз. — Если бы что случилось, я бы знал. У нас, кавказских людей, свои обычаи. Такие вещи сразу бы стали известны. Тем более мне. Хоть я и не общаюсь, но племянник.
— Я тоже думаю, что это — параша. Такого голыми руками не возьмешь, небось всех перекупил, у него в исполкоме есть рука волосатая, не говоря уж о главной ментовке… Что это у тебя? Газета?
— Дежурный дал, брюки поберечь. — Чингиз был рад прерванной теме, он неохотно шел на разговор о своем дяде, родном брате по линии матери, азербайджанки из Ленкорани, столицы цитрусов.
— Брюки поберечь? Не дежурный — отец родной, Венька-Венечка, — усмехнулся Саенков. — Чище нар, чем в КПЗ, нет на земле места. Высшей категории стерилизация. Видел, сколько клиентов в «тигрятнике»? А у нас тут — курорт, для избранных. Ну, что там пишут?
Саенков вернул в торбу бутерброд, вытащил очки и уткнулся в газету.
Чингиз присел на нары, откинулся к стене, прикрыл глаза. Давно он не напивался. А вообще-то он не так уж и пьян, даже трезв, можно сказать. Интересно, когда его отсюда выпустят? Хорошо, что до общежития идти всего ничего — перейти Садовую, и дома… Мысли его вернулись к разговору с Хирургом… Чингиз действительно не имел никаких сведений о дяде Курбане. Знал, что тот уехал в Баку, с полгода назад. Вернулся, нет — Чингиз и понятия не имел. Он как-то сторонился своего именитого в определенных кругах родственника. Да и тот не тянулся к Чингизу, оставил его в покое после одного давнишнего крупного разговора. И мать строго наказала, чтобы Чингиз не якшался с дядей без особой надобности, особенно за это ратовал отец Чингиза — Григорий Джасоев, известный на Кавказе детский врач. Лично к Чингизу суровый дядя Курбан относился с какой-то сдержанной доброжелательностью. А раскусив, что племянник не очень к нему тянется, вовсе перестал о себе напоминать. Жил он в Ленинграде давно, женился на русской женщине — кстати, очень доброй и славной, но ужасно боявшейся своего сурового мужа. Одно время дядя работал на винном заводе «Самтрест», потом ушел. А куда ушел, никто не знал. Потом вдруг прошел слух, что он проявил себя в теневой жизни рынка, вроде «крестного отца». Оценить влияние дяди в этом мире Чингизу помог один незначительный эпизод. Однажды на Кузнечном рынке Чингиз повздорил с продавцом-азербайджанцем, парнем наглым и грубым. Но и Чингиз не овечка, особенно если почитает себя оскорбленным. Слово за слово, парень перескочил через прилавок и готов был к продолжению спора, сжимая в руке отвертку. В это мгновение к нему бросился здоровенный такой амбал и сказал по-азербайджански, что Чингиз — племянник Курбана-муаллима. Откуда он знал о родственных связях Чингиза, непонятно, да и вообще Чингиз мог поклясться, что впервые видел этого амбала… Задира торговец тут же сник, извинился перед Чингизом и смотрел в глаза взором преданной собаки — в такой трепет его вогнало сообщение.
— Ну?! Как тебе нравится эта параша?! Что пишут, а?! — прервал тишину камеры голос Саенкова. Он развернул газету поудобней и прочел вслух: — «Первый секретарь Компартии Казахстана Колбин провел гуманистическую акцию — бросил клич всем взяточникам добровольно вернуть нахапанные деньги. И они откликнулись — вернули более десяти миллионов…» — Саенков с изумлением посмотрел на Чингиза. — Ну? Как тебе это нравится? — и расхохотался. — Слушай, это твой человек, Колбин?! Что же ты не откликнулся? Небось сныкал свою фарцовую долю? От своего человека.