— Почему я?! — заволновался Ашот. — Я посторонний.
— Посторонних тут не бывает. Девушка продает билеты по пятерке. Посторонних тут не бывает.
Крупное лицо Ашота сморщилось, подобно каучуковой маске.
— Я по-русски не знаю, — захрипел Ашот. — Я по-русски не могу. Я армянин.
— Пишите по-армянски, — вежливо предложил Ангел. — Мы все дети дружной семьи народов.
— Подписывай, зараза! — буркнул Глеб. — Ты тоже, Ангел, развел митинг.
— Правильно, Глеб. Другие были более покладисты.
Глеб протянул свободную руку, ухватил Ашота за плечо и подтолкнул к столу.
— Не буду! Не хочу! Ничего не подпишу, — заорал Ашот.
— Это не твой родственник откупил тир у нашего Игнатича в Сестрорецке? — вскользь проговорил Ангел. — Тоже вроде армянин.
«Все знают, собачьи дети», — подумал Балашов и произнес:
— Подписывай, Ашот, черт с ними. Не мы первые.
— Почему я, хозяин? — поник Ашот. — Я сапожник, я маленький человек, — обеими руками он прижал к животу свою замызганную папку с делами.
Глеб полез в карман. Все произошло вмиг. Из его кулака со стуком взметнулась телескопическая короткая дубинка, и он без размаха, коротким ударом, жахнул по спине Ашота. В рассеченной рубашке полосой лопнула кожа.
Ашот взвыл.
— Что ты делаешь, собака?! — завизжал он. — За что ты бьешь, я тебе в отцы гожусь…
Второй, скользящий удар содрал кусок рубашки со спины.
Балашов вскочил на ноги.
— Ты что, сволочь?! — заорал он на Ангела. — Тебе мало моей подписи, сука?!
Ангел повернулся спиной к Балашову, подобрал листок и положил его перед Ашотом. Глаза Ангела налились желтизной. Казалось, кроме этого пожилого армянина, сейчас для него нет никого в комнате.
Ашот, всхлипывая и вытирая ладонью нос, начертал какие-то каракули.
Ангел взял листок, сложил и спрятал в карман куртки.
— Спасибо, Петр Игнатич, — произнес Ангел через плечо каким-то вялым тоном. — Мы позвоним через месяц, — он обернулся, поддел пальцем ремень подтяжек Балашова, оттянул и отпустил. Ремень резко хлопнул по толстому животу.
Все трое покинули комнату. Катя-билетерша прижалась к стене, раскинув руки, точно распласталась. Тотчас в комнату стали входить притихшие маклеры. Никто ничего не спрашивал…
Балашов подошел к Ашоту, положил руку на его плечо. Ашот втягивал воздух тяжелым пупырчатым носом и размазывал ладонью по щеке какую-то грязь.
— Клянусь, как в Сумгаите, клянусь. Посмотрите, здесь будет, как в Сумгаите, еще хуже будет, клянусь могилой брата. Бежать надо отсюда. В Америку надо. В Калифорнию… Там есть город, где мэр — армянин, — говорил Ашот тихим голосом. — Зачем им моя подпись, скажи? Зачем?!
— А я знаю зачем, — вдруг произнесла от двери Катя. — Если что, они вашего брата, что в тире, схватят за глотку, заставят платить.
— В Калифорнию ехать надо, — все повторял Ашот. — Там мэр, говорят, армянин… Такую рубашку порвал, негодяй. Новая была совсем…
В глубине квартиры раздался низкий «шаляпинский» бой часов работы немецкого мастера Винтера. Часы — последнее, что не пропил Федоров, жилец коммунальной квартиры в доме по Большой Пушкарской. Часы шли секунда в секунду. Соседи договорились между собой и сообща откупили у Федорова часы. Установили в коридоре для общего пользования. Протрезвев, Федоров, рыдая, возвращал часы на место, в свою полупустую комнату. В подпитии исправно таскал их в коридор, он был честный алкаш. А так как Федоров в последнее время не просыхал, то часы в основном стояли в коридоре…
«Сколько же сейчас? Один удар, — подумала сквозь дрему Татьяна. — Час? Или половина чего-то?» — она приоткрыла глаза, чтобы взглянуть на свои, комнатные, и увидела Павла. В затуманенном сном сознании проявились все события сегодняшнего утра. И приход Павла, бывшего мужа, и возвращение Чингиза, что лежал рядом с ней, отвернувшись к стене, и спящая на кушетке Маша.