Отношения, что сложились между друзьями-компаньонами и Лизой, тяготили Феликса… Надо с ней поговорить, в который раз подумывал Феликс. Подобная хреновина приносит неудобства.
— Нет. Мне хватит бутерброда, — Чингиз хотел встретиться со строителем наедине.
— Как знаешь, — Феликс тронул автомобиль, обогнал рефрижератор и выскочил на чистую полосу.
Описав круг по площади Восстания, они выехали на Невский. Слякотный и холодный, проспект пикой вонзался в далекое Адмиралтейство, приглашая увеличить скорость, втягивая асфальтовой воронкой послушную вереницу автомобилей. А встречный поток, казалось, сообщал Феликсову «жигуленку», что они уже отпятнали золоченый шпиль и возвращаются весьма довольные игрой.
Феликс опаздывал. Уговаривался с автомехаником на два часа, а уже около трех. В ровный гул двигателя иногда включался посторонний шум. Или крестовина полетела, или в заднем мосту нелады, решил Феликс, придется оставить автомобиль механику, не станет же он ждать, в гараже даже стоять негде. К тому же мастерская находится на Халтурина, в десяти минутах ходьбы от дома Феликса, можно будет успеть пообедать.
— Может, он и мою лайбу возьмет в ремонт? — проговорил Чингиз. — А то стоит на платной стоянке, как памятник социализму, забурел от ржавчины, коробку надо поменять. Без машины в брокерском деле — хана.
— Без машины в любом деле сейчас — хана, нигде не успеть. Ты обратил внимание, сколько появилось иномарок?
— Богатеют люди, — вздохнул Чингиз. — Хочу быть богатым. Хочу «мерседес». А свою «копейку» подарю, скажем, службе вневедомственной охраны при Монетном дворе, где я проработал вертухаем полгода, когда завалил вступительные экзамены на дневное отделение. Пришлось поступать на вечернее… Будем мы богаты, а, шеф?
— Надеюсь, — кивнул Феликс.
— В гробу я видел все, что помешает мне быть богатым, — произнес Чингиз. — Хочу стать миллионером через несколько лет. И все! Хочу стать богатым!
— Хочу стать богатым! — подхватил Феликс.
— Хочу стать богатым! — громко повторил Чингиз. — И все!
— И все! — Феликс нажал клаксон.
В окне идущего рядом «запорожца» метнулись испуганные глаза пожилого водителя.
— Хочу с блондинкой смотаться на уик-энд на Гавайские острова, — кричал Чингиз. — Хочу разговаривать по-английски с французским прононсом в Швейцарских Альпах на итальянской границе.
Феликс увеличил скорость, и «запорожец» отстал. Но красный фонарь светофора у Литейного унял прыть Феликса. Их нагнал «запорожец». Хозяин автомобиля, пристроившись по соседству, приспустил стекло и вытянул подбородок в собачьем внимании, что за сигнал, не ему ли?
И Чингиз приспустил стекло:
— Отец! Хочу смотаться с блондинкой на Гавайские острова.
Глаза соседа сузились до китайского подобия, а крючковатый цепкий палец, что он вздрючил над краем стекла, походил на песий гениталий.
— Чего ты?! — переспросил он, прядая ушами.
— На острова хочу. Гавайские. С блондинкой.
— А ху-ху не хо-хо?! — через изумленную паузу обронил хозяин «запорожца» и рванул с места, чадя мотоциклетным двигателем.
Динамик искажал голос, и слова громыхали кровельным железом на ветру. Толпа на Дворцовой издали казалась полоской цветной материи, что опоясывала цоколь Александровской колонны.
«Что там происходит?» — подумал Феликс и спросил идущую навстречу пожилую женщину.
— Демократы бузят, — ответила та. — Митингуют. Молотова с Риббентропом вспоминают. Их дело! Чуть и меня милиция не захватила, еле откричала, — женщина заспешила своей дорогой, советуя Феликсу не ходить на площадь, можно вляпаться в историю.
Феликс миновал портик вечно заколоченного старого подъезда Эрмитажа с терпеливыми атлантами и вышел на площадь. Ропот толпы перекрывал динамик, слова которого уже вполне различались: «Граждане! Митинг Демократического союза запрещен руководством города Ленинграда. Нарушители будут оштрафованы на триста рублей. Злостные нарушители получат пятнадцать суток ареста. По указу», — кольцом повторял динамик…
Другая жизнь, выпавшая из круга забот Феликса, вызывала любопытство и непонимание. Происходящее в стране ему представлялось вспоротой периной, пух которой летал по воздуху вот уже который год. Временами пух редел, и взор выхватывал знакомые очертания предметов и лиц, временами пух густел, и мир погружался в толщу теплого снега. Чертовщина властвовала над людьми, над их поступками и помыслами. В чем конкретно проявлялась чертовщина, Феликс не знал, он это улавливал, как улавливал сейсмограф системы Голицына Пулковской обсерватории землетрясение в Чили. Подхваченный всеобщей чертовщиной, Феликс тоже бродил в облаках пуха, интуитивно сторонясь громких перебранок, что прорывались сквозь белую толщу. Пробужденные после лагерного молчания споры оставляли Феликса равнодушным. И это казалось странным — кто, как не он, с юности привыкший к активному существованию, должен был закружиться в хороводе пушинок, в хороводе пустословия и болтовни. Он, как и другие ему подобные молодые люди, что пронзали белую мглу пытливым взором, убеждались в одном: главное — дело, материальное дело. Когда осядет пух из вспоротых перин и станет различим окружающий мир, именно те, кто занялся делом, окажутся в выигрыше. И тем не менее любопытство к происходящему в пуховой круговерти нет-нет да и пробуждалось, как сейчас, когда он приближался к Александровской колонне.