В дверь постучали. Рафинад прикрутил кран.
— Устроил тут глушение зарубежных радиостанций, давно не слышала, — прокричала из коридора мать. — Звонит Феликс Чернов. Ты приехал или не приехал?
— Приехал, — Рафинад откинул защелку.
Галина Олеговна внесла в ванную комнату свой царственный бюст, свои роскошные бедра, несколько сглаженные возрастом, и золотистую копну волос, иссеченную седыми прядями.
— Не стой босиком на кафеле! — Она протянула трубку телефона, прикованную к длинному кольчатому шнуру. — Что ты жалеешь коврик!
Рафинад мокрыми руками принял трубку, взглядом выпихивая мать в коридор.
— Ты приехал или еще не приехал? — с напором проговорил Феликс. — А если приехал — встань на коврик, что ты его жалеешь.
— Подслушиваешь? — засмеялся Рафинад.
Потом они долго хохотали, повторяя на разные лады «крылатые изречения» бывшей солистки Ленконцерта Галины Пястной, скопленные за годы знакомства далекого отпрыска князей Шаховских с семейством стоматолога Наума Соломоновича Дормана…
— Откуда ты говоришь? — спросил Рафинад.
— Из конторы, — ответил Феликс. — А мог бы говорить из тюряги, подвернулся случай, — и он поведал о приключениях, связанных с митингом на Дворцовой.
Рафинад ошарашенно молчал.
В глубине квартиры бушевала мать, недовольная каким-то беспорядком. Рафинад хотел плотнее прикрыть дверь, но мешал телефонный шнур.
— Что скажешь, старик? — проговорил Феликс.
— Что сказать? Надо стать богатым. И как можно быстрей, — ответил Рафинад. — Тогда в гробу бы ты видел и ментов, и судью, и прочую шоблу.
— Чингиз тоже так считает, — засмеялся Феликс и спросил в сторону: — Верно, Чингиз?
— Приезжайте ко мне. Сейчас. Есть новости, надо обсудить. Не поздно, сейчас лишь около десяти. Все! Жду…
Персональная комната Дормана-младшего — в одно окно, дверь и две глухие стены, на которых висело несколько работ художников, друзей Рафинада, — вмещала письменный стол, три стула, кресло, журнальный столик, тумбу с телевизором «Горизонт», шкаф, узкую тахту и кое-какую обязательную утварь.
Галина Олеговна вкатила в комнату тележку, заставленную снедью.
— Ох и накурили, — проворчала она. — Фортку бы открыли, самоубийцы. — Она подогнала тележку к столу и принялась расставлять тарелки, бросая многозначительный взгляд на-две бутылки коньяку, из которых одна опустела.
Быть такого не могло, чтобы гость пришел в дом Дорманов и нечем было угостить, даже в более худшие времена, хотя Галина Олеговна Пястная таких времен не помнила, чтобы картофель на рынке стоил три рубля, а то и четыре…
Разложив на столе банку шпрот, селедочку в маринаде, грибы собственного посола, квашеную капусту, соленые огурчики и картошечку в мундире, Галина Олеговна пожелала гостям приятного аппетита.
— Мама, вот человек, которого зовут Чингиз, — проговорил Рафинад.
Чингиз улыбнулся и приподнялся с кушетки. Чингиз производил приятное впечатление. И выглядел совершенно трезвым, как и Феликс. Не в пример сыну, который не столько выпьет, сколько придуривается. Впрочем, он уже пришел навеселе…
— Мама, — продолжал Рафинад, — Чингиз очень нужный человек. Он с Кавказа. Он может дать тебе рекомендательное письмо на Владимирский рынок.
— Я хожу на Некрасовский, — строго поправила Галина Олеговна. — А ты что-то перебрал, мой милый.
— Так надо было сразу дать закусить. А не мурыжить нас чуть ли не час.