Но не только эти думы изнуряли Петра Игнатовича Балашова. Его дни кривило несправедливостью и унижением. Возможно, если бы не Ашот-армянин, Балашов бы и не так терзался. Но Ашот приходил в контору чаще других — один из немногих, кто бегал по. городу с пользой, — и торчал в конторе, выуживая нужных партнеров: кого с шифером, кого с цементом, кого с сахаром.
Едва Ашот появлялся в конторе, Балашов острее вспоминал Мордоворотов, что обложили его данью. Раз Ангел уже присылал своего порученца. Зашел увалень в спортивном синем балахоне, что делал его и без того рубленую фигуру еще более тяжелой и дурной, — бывает такая фигура, к которой более точного слова, как «дурья», и не подберешь. Подсел к Балашову и говорит: «Что, отец, никто не докучает из конкурентов? Дорогу не перебегает? А то скажи, мы ведь деньги свои не даром получаем». А сам глаза в сторону отводит, видно, совесть еще копошилась в его стриженой башке. Отстегнул Балашов, согласно уговору, конверт с деньгами, а самого трясет от унижения, да и денег жалко. Расстались не попрощавшись…
Балашов собирался бунтовать, строил планы избавления от упырей, да все оказывались в итоге тупиковыми. Сосед по даче — недавно вышел из заключения — намекнул Балашову, что есть ребята, которые смогут укоротить на голову не только Ангела, но и черта. Плата аккордная… Жена отговорила его брать грех на душу. К тому же уйдешь от Ангела — попадешь в зависимость от тех душегубов, неизвестно еще, где выгодней. Да и наказание может явиться следом, кровь подманит. Балашов и сам понимал, что это не выход. Несколько раз он топтался у Большого дома, как-то даже в приемную проник, собрался с духом, снял трубку, позвонил по означенному телефону. Голос в трубке поинтересовался заботами Балашова. Вымогательство?! Так с этим в районное отделение милиции! И повесил трубку… Может, и к лучшему — начнут с бандюг, а закончат им, Балашовым, тоже ведь не все у него в соответствии, как и в каждом кооперативе при таких налогах. Потому и не очень обращаются к власти братья кооператоры, и бандиты об этом знают.
— Ашот, — Балашов положил тяжелую руку на плечо маленького маклера, — Ашот, скажи, дружок, зачем мне все это, а?
— Что, хозяин? — услужливо обернулся маклер и присел на кушетку, словно под тяжестью руки.
Рядом примостился Балашов.
— Вся эта свистопляска: контора, аренда, оплата по счетам, налоги, бандиты, дрязги маклеров, жалобы жильцов… Я рано полысел, Ашот. И всегда был толстым, всю жизнь. Мои товарищи в детстве были худыми и с годами толстели. Я же всегда был толстый и неуклюжий. Я неважно учился и два раза оставался на второй год, в четвертом и в шестом классе…
— Если бы вы даже были стройным, как чинара, и умным, как католикос Вазген I, все равно бы ничего не сделали с бандитами. У вас от них такое настроение, — отозвался Ашот, вздохнул и добавил: — Есть сто тысяч бутылок сухого вина, марочного.
— Почем? — и Балашов вздохнул.
— Полтора рубля за бутылку. Вагон стоит на Фарфоровской. Два месяца стоит, завод платит штраф. Никто не хочет брать, все боятся — людей за рюмку вина выгоняют с работы. Через немного завод вылетит в трубу.
— «Через немного», — передразнил Балашов. — Только я тебя могу понять.
— Вы — хозяин, вы должны понимать, — смиренно ответил Ашот и спросил осторожно: — Не приходили эти? Сегодня их день.
— Придут, сукины дети, — буркнул Балашов. — Как у брата дела, в тире, в Кавголово?
— Идут дела, — ответил Ашот. — На Арама тоже «наехали», на брата моего.
— Идут дела, — усмехнулся Балашов. — Пошли в столовую, расскажешь.
Балашов поднялся, подошел к вешалке, обмотал шею шарфом, накинул на плечи потертый тулуп на бараньем меху, продел руки в мятые рукава и нахлобучил шапку. Ашот собрался в минуту, чуть помедлил, вырвал из блокнота листик, накорябал: «Вина марачная. 1 руль 50 копеек за один бутылка. Есть 100 000 бутылка. Есть доска обрезной. Цемент еще есть многа. Спроси Ашота Савунца. Он столовой. Ашота номер 28». Листок он прикнопил к доске объявлений поверх какого-то циркуляра, шагнул к Кате, что дежурила у входа в контору, наклонился и что-то прошептал. Доброе лицо Кати улыбалось, она симпатизировала Ашоту, тот всегда дарил племяннице хозяина какую-нибудь безделицу. Катя взглянула на доску объявлений и кивнула, мол, поняла, всех буду нацеливать, пусть прочтут, может быть, и наскочит нужный покупатель…
Балашов ждал Ашота на площадке.
Сырой день вяло льнул к стеклу цветом серой марли. На подоконнике в порожней консервной банке червячками сгрудились окурки и горелые спички, следы тусовок маклеров. На раме висело несколько самодельных объявлений. Сколько раз Балашов выговаривал своим клиентам, чтобы не мусорили на лестничной площадке, жильцы строчили доносы во все инстанции, требуя принять меры против кровососов-кооператоров. Надо отдать должное, что-то в последнее время Балашову не очень докучало жэковское начальство, видно, и впрямь бандюги Ангела прижали к ногтю наиболее писучих. Балашов обратил внимание, что и в кабине лифта жильцы как-то поджимали животы при виде его, главного кровососа. И помалкивают, потупя взор в угол кабины. Не то что раньше, всякий раз выговаривали то за одно упущение, то за другое…