Балашов скосил глаза на человечка в просторной меховой шапке, что вышел на площадку, и вновь уставился в бумажки, прикнопленные к раме окна, раздумывая — сорвать их сейчас или по возвращении из столовой.
— Пошли, хозяин, — произнес голос из-под пушистой лисьей шапки.
— Ашот? — удивился Балашов. — Я тебя и не узнал.
— Маскировка, — ответил Ашот. — Как шапку надену, никто не узнает, даже собака соседа. Такой тарарам поднимает… Самое главное у меня — голова. У нас в семье у всех большая голова, от отца, да. Когда шапку надеваю, голова прячется, никто не узнает.
— Ты искал покупателя на вино. Вот. Требуется пятьдесят тысяч, — Балашов решил не ждать лифта и пошел вниз.
— Где?! — Ашот метнулся к окну и зашевелил толстыми губами, считывая «дикое» объявление. — А кто подписал? Сорок семь? Аферист. Я его знаю. — Ашот поспешил догонять Балашова. — Сорок семь, это — Миша, в очках ходит, в черных. Он Чингиза обманул с глауберовой солью. Давно уже. Чингиз бегал, искал покупателя, а Миша его обманул, зараза. Сам продал соль покупателю, которого нашел Чингиз.
— Наказывать надо таких маклеров, — бросил Балашов через плечо. — Почему мне не сказали?
— Не знаю. Это сделка Чингиза. Он мне рассказал, как кавказский человек своему земляку.
Они вышли на улицу.
Снежная вата метнулась в лицо и, освоившись, натекала за ворот щекочущими пальчиками. Балашов упрятал подбородок в шарф и сомкнул ресницы, оставляя самую малость, чтобы не угодить ненароком в какую-нибудь дорожную подлянку. Маленький Ашот пристроился в кильватер хозяина — идти до столовки всего ничего, метров пятьдесят, не более…
— Люди говорят, Чингиз свое дело открывает, — кричал Ашот в спину Балашова. — Вы слышали?
Балашов отводил лицо, прикрываясь от снежных прядей, — откуда сорвалась такая каша, казалось, и намека не было на перемену погоды, стоял день как день в ноябре — сырой, однотонный, безветренный. И вот поди же ты… «Надо будет такси вызывать с работы», — размышлял Балашов.
У самых дверей столовки Балашов замешкался, пытаясь обойти прохожего, что столбом вдруг вырос перед ним. Тот топтался, словно слепец перед мостовой.
— Это ж Чингиз! — вынырнул сбоку Ашот, придерживая свою шапку-куст студеной ладонью. — Привет, дорогой…
Они втроем ввалились в столовую, топая ногами, сбивая цепкие снежные сопли, приговаривая: «Ну и погодка, откуда такой снег…»
Гардероб не работал. Отодвинув стул, скинули на него верхнюю одежду, водрузив поверх лисью шапку Ашота. В столовой было темновато и пусто и ничем не пахло, словно и не столовая вовсе. Кассирша, укутав плечи пушистым платком, читала толстую книгу, чуть шевеля стертыми губами. И чеки она пробивала, не отводя взгляда от книги, да и выбора особого не было: суп крестьянский, пельмени и компот. Ну, еще квашеная капуста на закус.
— Водку хотите? — неожиданно спросила кассирша, когда Чингиз собрался отойти от кассы. Он платил за всех широким кавказским жестом.
— Водку? — удивился Чингиз. — Давайте. Три по сто пятьдесят.
— Бутылку целиком, — нисколько не таясь, кассирша подняла из-под своего высокого стула бутылку, словно котенка за шкирятник, и передала поверх стеклянной загородки. — Пятнадцать рублей.
— Клава! Эх, Клава, — промолвила раздатчица. — Ни стыда ни совести, Клава.
— Все равно увольняюсь, — ответила кассирша. — С такой зарплатой и на панель выйдешь.
— Кому ты нужна там? — беззлобно проговорила раздатчица, принимая от Чингиза чеки и услужливо протягивая три мутных тяжелых стакана под водку. — Только вы не очень там. Под столом разливайте, мало ли…
Ашот поднял вверх толстый палец — не учи ученых, люди свои, не подведем, и, подобно танцору из знаменитого ансамбля «Лезгинка», заспешил к столу со стаканами и хлебом, выкидывая вверх голени коротких ног.
Согласно уговору, водку разливали, скрываясь от посторонних глаз, отвернувшись к стене, хоть посторонних и не было.