Из коридора послышался шорох, словно разворачивали рулон пергаментной бумаги, и через паузу донесся размеренный бой часов славного мастера Винтера. Один удар, второй, третий… Шесть часов! К семи Татьяна уйдет на работу в ресторан при гостинице «Мир», и можно будет посидеть, добить «банковский учет». Чингиз уже сдал зачет по этому предмету профессору Гулю, теперь предстоит экзамен. Интересно, выздоровеет ли профессор — на кафедре поговаривают, что он ложится на операцию и экзамен будет принимать доцент Суворов, полный мудак, фамилию позорит…
Последнее время Чингиз все увлеченней вникал в премудрости финансовой науки. Его ставили в пример на факультете, предлагали перевести на дневное отделение. Одно время он решил, наоборот, уйти в заочники, постараться как можно быстрей разделаться с институтом, сдать большинство экзаменов экстерном. Но с некоторых пор почувствовал почти физический кайф от занятий. Токи, что будоражили его каждодневными заботами, широко и свободно находили ответ в книгах, набранных в библиотеке института. Это увлечение как азартная шра. Феликс и Рафаил Дорман относились к его теоретизированию снисходительно. Их, закончивших холодильный институт, заботы Чингиза оставляли равнодушными. Если возникали проблемы, они заглядывали в книгу. Или звонили специалистам, консультировались. Может быть, и Чингиз так же поступал бы, имея навык, но он жил своими законами. И еще — родители! Мать в каждом письме требовала, чтобы Чингиз не бросал институт, не позорил семью, в которой все имели высшее образование. Что она скажет соседям?! Не получишь диплом — домой не возвращайся, на порог не пустим. Поначалу Чингиз смеялся над слабостями родителей, но постепенно их настойчивость «достала» Чингиза. Послушание родителям — краеугольный камень кавказского воспитания — генетически закладывалось детям на протяжении веков и было столь же непреложным, как законы мироздания. Законы эти ослабевали, когда дети покидали родину, а иной раз вроде бы и начисто исчезали. Но все равно след их оставался, вызывая у одних цинизм, как ответную реакцию, а у других — сентиментальную нежность и чувство вины. Были и третьи — к ним относился Чингиз — те, которые совмещали в себе и цинизм, и сентиментальную нежность…
Татьяна вернулась в комнату так же шумно и стремительно, в халате, застегнутом на все пуговицы.
Лицо ее без макияжа, распаренное душем, выглядело простым и бабьим.
— Мне тоже принять душ? — игриво проговорил Чингиз, преграждая дорогу.
— Как хочешь, — сухо ответила Татьяна и, увернувшись, прошла к шкафу, разгоняя волну свежести и мыла. — Мне некогда, я опаздываю.
— Сразу и некогда. Нам много времени и не надо, для настроения.
— Раньше бы думал. Теперь мне некогда.
— Раньше звонил Балашов, помнишь, я у него работал в кооперативе. Тот, на которого «наехали» бандиты, я тебе рассказывал. Балашов вообще хочет закрыть контору, перейти ко мне, в «Куртаж».
— И привести с собой тех бандюг, — проговорила Татьяна.
Чингиза кольнула эта фраза, он и сам подумал, но…
— С нами им будет трудней. Во-первых, мы и сами с усами, во-вторых, у нас нет наличных денег и, думаю, не будет. Все в контрактах, все на счету…
— Надо будет — найдете, — перебила Татьяна. — Вас по одному сушить будут. — Татьяна вытянула из шкафа костюм и скрылась в соседней комнате, защелкнув замок…
Честно говоря, поводов для негодования у Татьяны было более чем достаточно. Три недели Чингиз не являлся, только позванивал, ссылаясь на занятость. Наконец сообщил, что сегодня обязательно придет, соскучился. Татьяна отправила дочь к матери, наготовила всякой вкуснятины, прождала весь день. К вечеру Чингиз явился навеселе и с учебниками…