– О, нет. Я пока ничего не ожидаю, если вообще что-либо ожидаю: на последнем этапе мы сэкономили много времени. Нет. У меня письма из дома, – он постучал по карману. – а у вас – из Испании.
Письмо Стивену было из Авилы. Кларисса сообщала, что они ведут спокойную, приятную жизнь, рассказывала о здоровом, ласковом и послушном ребенке, который теперь стал разговорчивым и сносно говорит по-английски, немного по-испански, но предпочитает ирландский, на котором она говорила с Падином. Она довольно хорошо выучила буквы, но пока не могла определиться, какой рукой их писать. Тетя Стивена, Петронилла, была очень добра к Бригите – к ним обеим. У некоторых женщин, живших в монастыре, были экипажи, и они ездили с ними на прогулки, закутавшись в меха: стояла суровая зима, и двое двоюродных братьев Стивена, один из которых приехал из Сеговии, а другой из Мадрида, в полдень слышали, как неподалеку от дороги завывали волки. Сама она чувствовала себя хорошо, в меру счастливой, читала столько, сколько не читала уже много лет, и ей нравилось пение монахинь: иногда она ходила с Падином (который посылал свое почтение) в бенедиктинскую церковь послушать молитвы.
К письму был приложен небольшой квадратный листок бумаги, не слишком чистый, с изображением зубастого волка и несколькими словами, которые Стивен не мог разобрать, пока не понял, что они написаны по-ирландски так, как слышатся: "О, мой отец, здравствуйте, Бригита".
Он долго сидел в каюте, наслаждаясь этим посланием и попивая сок лайма, пока с кормового балкона не появился Джек, выглядевший таким же счастливым. Он сказал:
– Я получил такие восхитительные письма от Софи, которая шлет вам привет, и я собираюсь ответить на них сию минуту: в Саутгемптон отправляется торговое судно. Стивен, как по-латыни пишется "грешен"?
Кристина Хизерли совершенно очаровала доктора Мэтьюрина: в ту ночь он лежал в своей койке, покачиваясь на длинных волнах Атлантического океана и размышляя о том, как провел день, и у него перед глазами возник поразительно четкий образ того, как она увлеченно рассказывает о ключицах у приматов, при этом особенно широко открыв глаза.
– Может ли быть так, что ее физическое присутствие пробудило давно дремлющие чувства в моей, как говорится, душе? – задался он вопросом. Ответ "Нет, мои мотивы совершенно чисты" пришел почти в тот же момент, когда другая часть его сознания размышляла о нежном пожатии ее руки: доброта? дружба с ее братом? определенная симпатия? – Нет, – снова ответил он. – поскольку мои мотивы совершенно чисты, она чувствует себя в полной безопасности со мной, человеком средних лет, плохо сложенным, изможденным от "желтого Джека", и может вести себя так же свободно, как со своим дедушкой или, по крайней мере, дядей. И все же, из уважения к ней и к дому губернатора, я попрошу Киллика распаковать, завить и припудрить мой лучший парик к завтрашнему визиту.
Утром, встав пораньше, он сказал:
– Я не буду бриться до тех пор, пока не закончу обход и завтрак, когда будет достаточно светло, чтобы побриться как следует.
Но когда его обход закончился, – а он был довольно долгим, с несколькими новыми случаями трудноизлечимой сыпи, которую он никогда раньше не видел, – освещение все еще было очень плохим. По пути наверх он встретил Киллика и, стараясь перекричать какой-то странный шум вокруг, попросил его позаботиться о парике и приготовить ему хорошие атласные бриджи и чистую рубашку, добавив, что собирается попросить первого лейтенанта прислать лодку до полудня.
– Ни до, ни после полудня, никак, сэр. Повис пыльный туман, на палубе почти нечем дышать, и никакие лодки никуда не поплывут. Харматтан, как его называют, настоящий африканский суховей. Не нужен вам никакой парик.
Это было правдой. И даже если бы он его надел, то его сразу сдуло бы. В тот момент, когда он поднял голову над палубой шканцев, его редкие локоны отбросило на юго-запад, и он понял, что шум, который он слышал, был звуком очень странного, чрезвычайно яростного северо-восточного ветра, горячего, необычайно иссушающего и несущего столько красно-коричневой пыли, что временами за бортом едва можно было что-либо разглядеть дальше, чем в двадцати метрах. Но и эти двадцать метров видимого моря превратились в сплошную пену на поверхности хаотических волн.
– Суховей, сэр, – сказал стоящий рядом Квадратный Джон. – Но небольшой, до завтра или до послезавтра.
– Как я надеюсь, что ты прав, – сказал Стивен. – Я особенно хочу увидеть мистера Хумузиоса, – Говоря это, он чувствовал, как красная пыль скрипит у него на зубах.