Ну, вызвали дедушку. Тот сразу решил провести операцию, удалил гематому, обошлось. Многострадальный орган еще долго был лилового оттенка и от отека казался много больше, чем раньше. Оправившийся футболист гордо демонстрировал свое достоинство желающим в мужском сортире. Раньше-то гордиться особо было нечем, так – среднестатистический прибор. Спортсмен даже консультировался с дедушкой, нельзя ли отек оставить? Медсестер же перестал стесняться, гордо ходил на перевязки, раздавал автографы, жалея, что нельзя сфотографироваться прямо с поврежденным органом наперевес. Словом, это был его момент наивысшей спортивной славы. Естественно, на дедушку футболист молился и хотел отблагодарить.
Тут подвернулся случай. Незадачливого нападающего навестил друг – матрос, только что пришедший из полугодового похода. В одном из портов моряк в обмен на октябрятский значок с кудрявым Вовочкой Ульяновым и бутылку водки приобрел божка с острова Пасхи.
Судя по всему, это был бог, символизирующий мужское начало, а точнее конец. То есть сам глиняный божок был карманный, размером с палец, а вот причинное место у него было не меньше, чем у новорожденной особи мужского пола, и выглядело весьма внушительно. Такой, можно сказать, сексуальный маньяк. Неделикатный матрос предложил молиться божку, чтобы отшибленный орган не только зажил, но и работал. Футболист обиделся, но на всякий случай божка взял. За неделю в больнице он, правда, понял, что молиться нет необходимости, его орган с поставленной задачей справляется на ура, во всяком случае, так уверяли благодарные медсестры, так что очень символично было бы подарить сувенир хирургу-благодетелю.
Дедушка Осип от ужаса даже не сумел отказаться и принес божка домой, аккуратно завернув в газету «Правда». Бабушка Серафима, еще не того навидавшаяся на фронте и потом в госпитале, так и ахнула. Божка немедленно запрятали на антресоли, между рыболовными снастями и порванной резиновой лодкой. Да и забыли.
А однажды дедушка Миша отвозил меня на лето в Ригу. Прежде чем вернуться обратно, он решил пойти порыбачить. Полез на антресоли за удочками и среди прочего хлама извлек и легендарного божка с угрожающе торчащим мужским достоинством. Легко получив разрешение у бабушки Серафимы, деда Миша притащил фигурку в Ленинград. Бабушка Геня с мамой его, конечно, отругали и божка запрятали, но периодически дедушка его доставал, чтобы кого-нибудь разыграть.
Вот и сейчас во время уборки он выставил его на камин, а сам выжидательно спрятался за газетой.
Абитуриентка ловко шуровала тряпкой по полкам, пока не дошла до камина. Сначала она аккуратнейшим образом обработала вечно стоящие часы в виде Бетховена в кресле, потом как ни в чем не бывало взяла божка за выступающую часть и стала задумчиво протирать. И вдруг как очнулась: увидела, что держит в руках, ахнула и разжала кулак. Божок упал и, естественно, откололось то, что торчало…
Дедушка огорченно поднял членовидный осколок и почему-то продекламировал:
Непонятно, что он имел в виду, но окаменевшая абитуриентка, зная, что хозяина квартиры зовут Миша, в ужасе зарыдала, и ее выпроводили, заплатив даже больше, чем договаривались. Дедушка долго пытался пристроить фигурке отломанный мужской символ. Сочувствующий папа даже сбегал в хозтовары за специальным клеем, но все уже не выглядело столь органично. В сердцах дедушка даже хотел выбросить кастрированного божка, но бабушка пожалела и оставила. Так он и пылился с тех пор на тумбочке, лишенный главного достоинства, опозоренный и жалкий.
После генеральных уборок вся команда хоть и валилась с ног, но долго не расходилась. Пили чай и ели пироги.
Помню, как бабушка горстью бросала муку на большую деревянную доску, чтобы тесто не прилипало, раскатывала его на тонкие пласты, накручивала конец на скалку и поднимала, проверяя на свет, достаточно ли тонкий лист и нет ли на нем дырок. Затем смазывала противень кусочком сливочного масла и укладывала на него первый слой так, чтобы он немного свешивался с краев, а потом сверху добавляла начинку: или заранее обжаренные яблоки с корицей, или мясной фарш, или мелко порубленные вареные яйца с зеленым луком и рисом. Я пускал слюнки, глядя на остатки начинки, и очень расстраивался, когда ее едва хватало. Потом бабушка раскатывала и укладывала сверху еще один тонкий лист, поменьше, чтобы нижний завернуть наверх и защипать в корочку. Вилкой она делала дырочки в верхнем листе и смазывала его желтком, чтобы пирог дышал, а корочка получалась красивая и румяная. Потом это произведение искусства отправлялось в духовку, и по всему подъезду разносились такие запахи, что желудки самопереваривались даже у голубей на крыше. Впрочем, иногда скалке находилось и другое применение.