А Галя все гладила и гладила голову Федора, причитая:
– Йой, нерозумна дитина моя!
И тогда Федор, булькая и присвистывая, вдруг неожиданно для себя сказал по-украински:
– Виходь за мене!
– Ти менi до сраки дверцi, – ласково ответила Галя.
Года через четыре-пять мы на нашем первом жигуленке поехали в путешествие в Галичину, откуда на Воинова, пять, с достаточной регулярностью приходили письма от Федора и Гали. Бабушка с дедушкой умудрялись не терять связи чуть ли не со всеми бывшими соседями.
Галя и Федор встретили нас как родных. Не знали куда посадить, чем угостить. Папа и Федор прикладывались к горилке, и быстро стало понятно, что на следующий день уехать мы не сможем, да не очень-то и хотелось. По двору бегали два сына Мазаевых, крепкие белоголовые с такими же, как у мамы, темно-карими глазами. Федор хвастался хозяйством: куры, утки, даже коза. А еще и огород: жердельки, груши, яблоки, помидоры – всего и не перечислишь, и, конечно, много цветов. Галина чего только к нашему приезду не наготовила, одних пирогов напекла штук десять, да с разной начинкой.
Я же, освоившись, бегал с мальчишками на заднем дворе, они хоть и много младше меня были, но веселые, боевые. Понимал я их, правда, через раз. Что там поймешь на их быстром сочном языке, приходилось переспрашивать. Они сами не всегда знали и бежали к отцу. Федор, овладевший языком и уже не впадавший в ступор от слова «писок», обстоятельно объяснял. Через день я уже сам хватал ртом с кустов порiчки (смородину), набивал карманы агрусом (крыжовником) и раздирал спину о колючки шипшины (шиповника).
Прощались со слезами, багажник был забит по завязку подарками для всех соседей.
Федор светился, не сводя глаз с еще более раздобревшей Галины. Похлопал ее по опять округлившемуся животу и, усмехнувшись, спросил:
– Ну, так уж и не нужен я тебе?
– Ти менi до сраки дверцi! – улыбнулась Галина.
Потом мы еще долго плутали по асфальтовым и грунтовым дорогам Украины. Машин было немного. Больше грузовые, иногда легковушки. Наш красный жигуленок резво шел по дороге на Киев. На переднем сиденье дремала мама, папины руки уверенно лежали на руле. Иногда он мигал фарами, чтобы поприветствовать машины с ленинградскими номерами. Мелькали высокие кроны деревьев, было уже совсем темно, глаза слипались.
Сквозь дремоту меня не покидало ощущение, что мы что-то забыли. Я даже, кажется, порывался сказать папе, чтобы он развернул машину, как будто движение назад может остановить и вернуть то, что безвозвратно промелькнуло мимо окон, осталось незамеченным, а на самом деле было бесконечно важным. Наверное, я уснул, потому что вдруг оказался один на обочине и увидел, что машина с папой и мамой проезжает мимо, а я только беззвучно открываю рот, потому что у меня пропал голос и не слушаются ноги. Я смог лишь помахать рукой габаритным огням и прочитать номерной знак: 35–10 ЛЕЩ.
Глава десятая. Приключения Алекса Шварца фон Муромца, или Drang nach Osten
Толковый словарь:
Drang nach Osten – клише, появившееся еще в кайзеровской Германии и означающее «Натиск на восток».
ГДР – Германская Демократическая Республика.
Шнель (нем. schnell) – живо.
Арбайтен (нем. arbeiten) – работать.
Яйки, млеко, брод – яйца, молоко, хлеб (так коверкали русский язык фашистские оккупанты во время Второй мировой войны).
Ефим Копелян – актер, голос которого звучит за кадром в сериале «Семнадцать мгновений весны».
Микаэл Таривердиев – композитор вышеупомянутого телесериала.
Дедушка был человеком чрезвычайно общительным. Его невозможно было послать в низок или булочную на пять минут. Кончалось тем, что или Сене, или папе приходилось за ним бежать и чуть ли не силой отрывать от какого-нибудь старого или нового знакомого, родственника или просто уставшего от дневных склок продавца.
Бабушка смеялась, что дедушка опять пошел покупать сплетни.
Он их потом не просто пересказывал – они у него обрастали новыми подробностями, да так, что уже и невозможно было понять, где правда, а где выдумка.
Если бы ангелы на потолках нашей комнаты на Воинова умели разговаривать, то сколько бы они поведали совершенно невероятных историй, которых не прочитаешь ни в одной книге и не увидишь ни в одном кино!
Жизнь была лучшим режиссером, а мы все – профессиональными актерами, живущими, а не играющими свои роли. Годы гримировали нас, одевали в костюмы, соответствующие времени и месту, город подсказывал мизансцены, а из радио и телевизора доносилось музыкальное сопровождение: или скупой и страшный стук блокадного метронома, или оркестровая музыка и эстрадные шлягеры, или пронзительные, как зубная боль, звуки утренней пионерской зорьки, которую какой-то шутник поставил в сетку вещания ровно на семь сорок, так что то ли пионерская зорька звучала с еврейским акцентом, то ли еврейские «семь сорок» с пионерским задором – понимайте и принимайте, как хотите.