У двери коммунальной квартиры на Пестеля, как и у всех коммуналок, висели звонки, под которыми были прилеплены бумажки с написанными чернилами фамилиями жильцов. Однажды прорвало трубу у соседей сверху, и вода залила всю лестничную клетку. Мало того что вся стена была в желтых подозрительных пятнах, так еще и все бумажки размыло и стало толком не разобрать ни имен, ни фамилий.
В одной из комнат проживал заслуженный пенсионер всесоюзного значения Стебунов Николай Григорьевич. Вода, хлынувшая с потолка, не только смыла первые две буквы его фамилии, но и основательно подпортила образ тихого благообразного старичка. Кумушки на коммунальной кухне сразу вспомнили, как он, не постучавшись, зашел в ванную комнату, где намыливалась обнаженная соседка, как, вроде бы случайно, но с завидным постоянством он натыкался в сумрачном коридоре на другую соседку, а почтальонша, с округлившимися глазами, рассказывала, как Николай Григорьевич долго зазывал ее якобы на чай после того, как она принесла ему пенсию. Фамилию, конечно, быстро подправили, а вот подмоченную репутацию так восстановить и не удалось. Но самое интересное, что пенсионер после этого как-то воспрянул духом, помолодел, купил себе новый костюм и даже стал перебрасываться шутками на коммунальной кухне. Как говорится, назвался груздем – полезай в кузов.
И вот однажды, как бывало уже не раз, отправились мы с бабушкой в гости на Пестеля. Дверь в тот день открыла соседка тетя Надя, не выпуская сигареты изо рта, кивнула и ушла в темную жаркую глубину коммунальной кухни.
Моя бабушка, которая не переносила курения в помещении, никогда не высказывалась по поводу тети Нади. Дело в том, что Наденька Сапрунова по молодости тоже не переносила табачного дыма. А потом началась война. Надя и ее мама не эвакуировались, обе работали на Адмиралтейском заводе. Когда паек совсем урезали, то кто-то дал Наде самокрутку и сказал, что от голода помогает. И правда, Надя хоть и давилась едким дымом, но есть хотелось меньше. Блокада и война закончились, а привычка мало есть и много курить осталась. Надежда и сейчас не тратилась на приличные папиросы, курила самую дешевую махорку. Соседи ворчали, но терпели, потому что когда кто-то попросил ее дымить на лестнице, она глянула отсутствующим взглядом, как будто на минуту вернулась в прошлое, и задумчиво произнесла:
– Главное в блокаду – курить! – и жадно затянулась.
Больше с этим не приставали.
А еще в квартире на Пестеля все время играла музыка. Причем не радиола, не магнитофон «Астра», а самая настоящая живая музыка.
В первой комнате направо жила тетя Зина и ее муж – дядя Костя, который играл на абсолютно всех доступных инструментах. Если бы у него были орган или арфа, он, наверное, научился бы играть и на них. Но у него была только трофейная гармонь, и все же он умудрялся устраивать настоящие концерты и был желанным гостем на всевозможных общественных мероприятиях. Однажды их пригласили на свадьбу в ресторан. Костя долго присматривался к музыкантам, а когда оркестр ушел на перерыв, опрокинул сто граммов для храбрости и поднялся на сцену.
Потыкал пальцем по клавишам рояля, прислушался, повторил, даже пропел что-то себя под нос – и вдруг сел и заиграл нехитрую мелодию, но сразу двумя руками. Пианист остановился в отдалении, переглянулся с подоспевшими оркестрантами, а дядя Костя все увереннее и увереннее играл песни, которые всегда исполнял на баяне. Когда он закончил, аплодировали не только гости, но и оркестр. Ему даже предложили попробовать на трубе, но он отказался.
Когда Костя был не в духе или с похмелья, он запирался в комнате поправлять настроение. Через несколько минут раздавался печальный звук гармони: она то шумно вздыхала, то нервно вздрагивала, не очень понимая, как себя вести, выводила неожиданные рулады, сама пугалась и замолкала, срывалась, повторялась, заикалась, но и вдруг, окрепнув, заполняла паузы между звуками, начинала слушаться движения мехов между нотами, и бессмысленная какофония превращалась в цельную мелодию. Музыка эта заполняла все пространство, уже не могла удержаться в рамках одной квартиры, выплескивалась во двор-колодец, заполняла его до краев, переливалась с Пестеля на Фурманова, просочившись между ветвями деревьев в Соляном садике, текла до самой набережной и, смешавшись с шумом Невы, затихала где-то под Литейным мостом.
Пока дядя Костя играл вне времени и пространства, остальные жильцы занимались самыми прозаичными коммунальными делами: вываривали в больших котлах постельное белье, втихаря снимали пробы из чужих кастрюль и незлобиво переругивались из-за очереди мыть места общего пользования, в которых муж тети Любы, дядя Толя, сушил березовые веники.