Во-первых, он запасал веники для бани на всех соседей на год вперед, а во-вторых, в общей уборной они успешно выполняли роль ароматизатора. Ниже, под вениками, на вбитых в крашенную ядовито-зеленой масляной краской стену гвоздях, были развешаны деревянные сиденья для унитаза, с гордо написанной чернильным карандашом фамилией владельца.
Однажды какой-то подвыпивший шутник из гостей приписал к каждому слово «жопа». Как ни стирали, так и осталось: «Жопа Король», «Жопа Стебунов» и так далее. На одном из сидений было уважительно написано только имя: «Мирра». Хозяйка стульчака и впрямь отличалась монументальным задом, так что «Жопа Мирра» звучало весьма символично. Гордая Мирра даже не делала попытки оттереть или поменять сиденье. Наоборот, если бы могла, то надевала бы его на шею, как сбрую, и выставляла бы на всеобщее обозрение. Но народ бы этого, конечно, не понял, тогда на шее носили только рулоны туалетной бумаги, нанизанные на веревку по десять штук (больше в одни руки не отпускали). Счастливые покупатели выглядели словно местные папуасы, готовые танцевать обрядные танцы, чтобы достать дефицит. Продавцам поклонялись, приносили билеты на дефицитные спектакли в ложу или на концерт, а то и просто одаривали денежными знаками, которые меркантильные «святые» очень даже уважали.
На коммунальной кухне всегда сушилось белье и пахло щами. Я ужасно смущался при виде прицепленных за вытянутые бретельки лифчиков и бесстыдно развешенных за штанины распятых панталон. Я пробирался, стараясь отводить взгляд и путаясь головой в застиранных простынях и полотенцах. Женщины на кухне хихикали, глядя за моими пертурбациями с закрытыми глазами. Бабушка понимала, брала за руку, выводила из лабиринта сушащегося белья и отправляла в комнату к Любе, там снабжала книжкой, а сама шла на кухню, где соседки делились тайнами, жаловались на мужей, гордились детьми, ругались, шумно и слезно мирились, одалживали луковицы и деньги, хвастались нижним бельем, бесстыдно задирая юбки, – словом, вели обычную коммунальную жизнь, как повелось с тех далеких времен, когда в барские квартиры стали заселять по несколько семей.
Коммунальные привычки, как вирусы, проникали в организм, внедрялись в гены и передавались по наследству, вызывая необратимые изменения не только у первого поколения коммунальных кухонь, но и у внуков и правнуков. Потомки, может, уже и жили в отдельных квартирах, но иногда вели себя так же, как их бабушки и матери, привыкшие к общественному быту. Это была взрывоопасная смесь умений: постоять за себя в любой ситуации, сплетничать, ругаться по ничтожному поводу и в то же время поделиться последним куском, дарить дорогие сердцу вещи и втихаря отсыпать себе сахар или соль, занимать для соседей очередь в магазине и увеличивать газ под чужой кастрюлей, чтобы потом злорадно наблюдать, как выкипает суп.
Вдоль стены бок о бок стояли две стандартные плиты. У каждого жильца была своя конфорка, и пользоваться чужой можно было исключительно с разрешения владельца.
На одной конфорке всегда стояла объемная кастрюля с булькающим супом. Она принадлежала Эльзе Карловне Гофман, по мужу Демьяновой. Была она обрусевшей немкой и со временем превратилась в Эллу Кирилловну Демьянову, а с годами и вовсе в Демьяновну. Когда-то она работала редактором в одной из центральных газет и занималась переводами, благо в совершенстве знала немецкий и английский. Ходили слухи, что говорила она и на запрещенном эсперанто, но поскольку для того, чтобы ее сослать в места не столь отдаленные, достаточно было ее немецкого происхождения, слегка облагороженного мужем Демьяновым, то дознаваться никто не стал. Каким-то чудом сталинские соколы облетели ее стороной, и она осталась в Ленинграде.
Работала Демьяновна всю жизнь с утра до ночи и называла себя ломовой лошадью интеллектуального труда. Жила одиноко, дочь с семьей уехали на Север на заработки, муж умер, так что, выйдя на пенсию, Демьяновна осталась не у дел. Конечно, она продолжала делать небольшие переводы, но глаза были уже не те, да и сказывался артрит, печатать становилось тяжело, так что она, как сама говорила, целыми днями «слонялась по хозяйству».
Будучи весьма одаренной интеллектуально, она была чрезвычайно плохой хозяйкой. Демьяновна хлопотала с утра до вечера, при этом такой беспорядок и такое количество грязной посуды на кухонном столике я видел у нас дома только сразу после праздничного ужина человек на сорок.