Папа с дедушкой понимали: если все это увидит мама, то их обоих замуруют в обгаженные стены. Дедушка мгновенно сориентировался. Еще внизу он заметил, что в трехкомнатную квартиру на пятом этаже гордо заносили редкие финские обои. Это был шанс спасти ситуацию.
Дедушка обладал невероятным умением мгновенно сходиться с любыми людьми, даже теми, которые ему были не очень приятны. Торгашей и дельцов, например, он сильно недолюбливал. Но ситуация была нестандартная.
Чем он охмурил заведующего магазином хозтоваров, так и остается загадкой, но пришел он довольный и с несколькими рулонами редких импортных обоев. Обойный клей достали без проблем, а остальное было делом техники. Так что благодаря несчастному Цымбалюку и дедушкиной находчивости в нашей небольшой двухкомнатной квартире красовались роскошные финские обои, предмет зависти всех соседей и мамина гордость.
За пару недель перевезли тяжелые вещи, расставили в серванте перемытую посуду, но все время возвращались ночевать на Воинова. Несколько раз папа с мамой оставались в новой квартире, но меня не брали под предлогом того, что буду путаться под ногами, а на самом деле они до последнего оттягивали отъезд. Как бы ни радовались за нас бабушка с дедушкой, все понимали: так, как раньше, уже не будет никогда.
Приближался конец августа, надо было готовиться к школе и ждать больше было невозможно. Мы уже отоварились на школьным базаре в Доме ленинградской торговли. В углу стоял ранец с пластмассовым пеналом – в таком пенале не страшно, если вдруг протечет чернильная ручка, – были надписаны и аккуратно обернуты дневник и букварь, в шкафу висела тщательно отпаренная форма скучного мышиного цвета.
Настал день переезда.
Внизу стояло такси. Наш сосед-шофер Коля помог загрузить чемоданы – он не мог допустить, чтобы нас перевозил кто-то другой. Денег, как его папа с дедушкой ни уговаривали, не взял. Колина жена, Галя, утирая глаза, зачем-то напекла пирожков и сунула нам пакет с собой. Мы переезжали всего-то на другой конец города, но провожали нас всем подъездом.
Вдруг почему-то завыла Двойра, ее шуганул расстроенный Расул. В подвальном окне мелькнули влажные глаза Шушары. На третьем этаже мама Мальвины Карловой подошла к окну, держа на руках маленькую улыбчивую Маргошу.
Мне по малолетству и глупости было ужасно радостно, и я не понимал слез соседей, виноватых улыбок папы и мамы, бесконечных объятий и обещаний часто приезжать. Я заскучал и стал глазеть по сторонам.
На мостовой что-то блеснуло. Я нагнулся и подобрал монетку в десять копеек.
– Орел или решка? – улыбнулся Коля.
– Решка, – ответил я.
– Брось, – посоветовал он. – Можно подбирать только те, которые орлом вверх.
Я крепче зажал монетку. Было все-таки жалко.
– Брось на счастье. Это примета такая.
– Чтобы когда-нибудь вернуться, – тихо подсказала мама.
Я раскрыл ладошку, посмотрел сначала на монетку, потом наверх.
Крыши домов нависали над улицей тяжелыми бровями. Окна слезились от утренней мороси, капли соскальзывали с карнизов, скатываясь по щербатым стенам дома. Дверь парадной то открывалась, то закрывалась, скрипя и заикаясь, тугая пружина удерживала ее, не давая протиснуться папе с последним чемоданом.
И тогда я размахнулся и бросил монетку.
Она ударилась о стену, отскочила на мостовую, покрутилась и провалилась прямо в канализационный люк.
Мягко хлопнули двери, и такси плавно двинулось с места, а я, став на колени на заднем сиденье, смотрел, как удаляются машущие нам вслед бабушка и дедушка. А потом такси свернуло на улицу Фурманова, а оттуда – на набережную.