Представьте себе, — Сюзанна хозяйским оком надзирала за слугами, — представьте себе, мы ехали через всю Францию на автомобиле. Что? Да, дорогой мой, нас убедил сам маршал… В Париже спокойно, абсолютно спокойно, говорил он… О чем это я? Ах, да… так вот по дороге у нас лопнула шина… в какой-то деревушке, в самой глуши Перигора. И вообразите, на стене прямо перед нами надпись: «Паштет из гусиных печенок». А теперь судите, стоило ли потерпеть аварию?
Сгущавшиеся сумерки действительно создавали особый уют. Люк Френуа думал: надо поблагодарить Мало за Мессермана. Сесиль сидела спиной к последним отблескам света, волосы падали на тонкую шею и на темное платье почти белыми локонами. А на лице, еще полудетском, казалось, сгустились все тени. Люк смотрел на нее так, словно видел впервые: в этой девочке чувствуется какая-то тайна… Хотя все старались быть веселыми, сумерки располагали к лирическим настроениям, разговор становился интимным, сосед беседовал с соседом. Лица гостей, точно розы, в которых догорают огни… такая строчка есть у Апполинера… кстати oб осени, тут уместно вспомнить д’Обинье: «Осенняя роза скорей, чем другая…» Люди изысканные отличаются тем, что никогда не кончают цитат… Сесиль говорит это Люку с легкой иронией в голосе. Но его нелегко смутить: — Знаете, сюда подходит музыка Дебюсси… — и он мурлычет, тоже не кончая, музыкальную фразу из… — Кстати, что это? «Сады под дождем»… или «Лунный свет»?..
Конечно, Сесиль находит Люка чересчур претенциозным… и все-таки в нем есть что-то баюкающее, не похожее на других. Незачем вникать в его слова — это сплошная литературщина, полунамеки… достаточно просто слушать… В нем нет того избытка животного здоровья, которое так утомляет ее в муже, его можно представить себе больным, он способен не во-время уснуть, на полуслове забыть о собеседнике… но нет в нем и того кипения молодости, какое есть у Жана, той жадности к жизни, той глубины чувства. Могла бы я сидеть вот так, на людях, за столом рядом с Жаном? А Люк как будто ухаживает за мной… Пусть поухаживает… Дэзи гостит у приемного отца… первый раз слышу про приемного отца… Верно, господин Френуа просто покладистый муж. Какое мне дело? У него приятный, вкрадчивый голос.
— Сесиль, ну скажи же, что мой паштет божественен. — Пронзительный голос Сюзанны перекрывает звон хрусталя.
— Твой паштет божественен…
У Люка мягкий глуховатый смех, а профиль, правильный и немного хищный, сливается с серым полумраком: что-то есть в нем от «серого», от серого волка, бегущего по снегу…
— Как вы смешно сказали, Сесиль… твой паштет божественен…
Вторя друг другу приглушенным смехом, они как бы признают свое сообщничество.
Люк прикрыл ладонью руку соседки, она не отняла руки. Она, как зачарованная, смотрит на эту чужую руку. Рука длинная, не большая, а длинная, на первый взгляд слабая, и все-таки мужская, с набухшей веной… пальцы Сесиль ощущают пожатие этой руки. От Люка, каким она его знала прежде, ее всегда отталкивали назойливые разговоры о поэзии, доходящие до безвкусицы. А тут вдруг… что с ней? Ее как будто тянет к этому мужчине, которого, видимо, волнует ее близость. С другого конца стола слышится визгливый хохот Риты Ландор. Должно быть, Фред нашептывает ей какие-то сальности. Матильда степенно беседует с Симоном, а Мало ведет со своей соседкой разговор на гастрономические темы… кто его соседка? Ах, да, Сесиль видела ее несколько раз — родственница Симона, жена Сен-Гарена. Но всего этого как будто нет… Есть только близость мужчины… не Люка, Люк — это слишком конкретно, это знакомый, который ничуть ее не увлекает… нет, мужчина. Мужчина, который обычно скрывается под этим именем, под элегантным костюмом, под изысканным снобизмом писателя Люка Френуа. Право же, когда она садилась за стол рядом с Люком, ей и в голову ничего не приходило. А потом, не знаю что — быть может, таинственный полумрак, его голос, возникшая между ними интимность… Не влюбиться же я собираюсь в этого чужого мужчину? Когда она мысленно произносит «мужчина», ее охватывает истома. Странно. Что со мной? И о чем это он говорит?
— Решено было не говорить о войне, Люк.
— Да я вовсе не говорю о войне. Что вы, Сесиль? Если я случайно и произнес слово «война», так лишь затем, чтобы отойти от нее и приблизиться к вам… Вы не находите, мой друг, что от этого фантастического вечера веет безумием?.. Вы ведь позволите мне называть вас «мой друг»? — Его ладонь и пальцы скользнули вверх по руке Сесиль, к локтю. Сесиль вздрогнула. Он принял это за согласие, за дальнейший шаг к той хрупкой, немыслимой близости, которая разлетится от любого пустяка. — Да, война… тут все единодушны… никто ее не хочет. Разве что несколько безумцев и банкиров… Все бегут от нее… отрицают ее… а она все-таки существует… К чему о ней говорить! Это такой ужас, и так естественно отринуть ее не только сердцем, но и устами… и на миг, на короткий миг, с помощью колдовских чар ощутить себя любовниками… — В сдавленном звуке голоса и во внезапной паузе чувствуется неуверенность… Сесиль спешит прервать молчание: — Хотите пить? — Он говорит «нет» пожатием пальцев у сгиба ее локтя. — …любовниками… О чем я говорил? Не правда ли, мы безумны, но как чудесно быть безумными вместе, в унисон… Да, но и в этот миг упоения она становится между ними, грубая, отвратительная, точно пролитый стакан красного вина… а что если это кровь? Не хочу я говорить о войне. Пусть она будет, раз не в нашей власти сделать, чтобы ее не было! Но закроем на нее наши глаза, они созданы для иных видений. Будем редкостным исключением — противопоставим гнусной действительности самое сокровенное, что мы таим в себе… этого уж никто у нас не отнимет, несмотря на весь шум, на сообщения по радио, на жирные газетные заголовки, на военные штабы с их суматохой и на тех, что умирают жалкой бессмысленной смертью. Я вовсе не говорю о войне, Сесиль, я за вами ухаживаю, вы видите, я только ухаживаю за вами, и больше ничего… Странно, почему это мне раньше не приходило в голову поухаживать за вами?